sova

К 130-летию со дня рождения поэта Осипа МАНДЕЛЬШТАМА



     Один из крупнейших поэтов минувшего века, Осип Эмильевич Мандельштам (15.01.1891 – 27. 12.1938) родился в Варшаве, в купеческой семье. Учился в Петербурге, в знаменитом Тенишевском училище. Потом слушал лекции в Сорбонне, в Гейдельбергском университете (в Германии), в Петербургском университете (не окончил). Главная сфера его интересов – романская филология. В годы учения увлекался революционными идеями. Приобщению Мандельштама к поэзии способствовал его гимназический учитель В.В. Гиппиус, литератор символистской ориентации.

     В символистском духе выдержаны и ранние стихотворения Мандельштама. Вскоре, однако, он знакомится с Гумилевым, Ахматовой, входит в руководимый Гумилевым «Цех поэтов» и вступает в группу акмеистов. Литературный дебют Мандельштама состоялся в 1910 г.– на страницах журнала «Аполлон» было напечатано несколько его стихотворений. В 1913 г. вышел его первый сборник «Камень» (в расширенном виде переиздан в 1916 г.), в нем Мандельштам предстал как уже сложившийся поэт. Свидетельством творческой зрелости Мандельштама стала вторая книга его стихов «Tristia» («Скорби»), вышедшая в 1922 г., но вобравшая в себя стихотворения 1915 – 1920 гг.  Примыкает к этой книге большой цикл стихотворений 1921 – 1925 гг.

     Во всех названных произведениях отчетливо проявляются основные черты лирики Мандельштама. Поэту было присуще чувство неотвратимо надвигающейся мировой катастрофы, единства исторического движения и личного существования. В своих стихах он смело связывает между собой отдаленные эпохи, погружает едва ли не любое событие или явление в поток сложных культурно-исторических и литературных подразумеваний и ассоциаций. Этим и обусловлена трудность восприятия его поэзии, восприятия, предполагающего определенную степень общекультурной подготовленности читателя.

     Революционные годы Мандельштам встречает с некоторыми надеждами, с ощущением важности и сложности происходящих событий.  Однеко с течением времени в его творчестве все больше нарастает неприятие советской действительности, сознание своей отторженности от нового общества и литературного быта, предчувствие неизбежной гибели. Эти трагические настроения нашли свое отражение в его стихотворениях 1930-х гг., по большей части, при жизни поэта не опубликованных (последний сборник его стихотворений вышел в 1928 году).

    Поэт не ошибся. В мае 1934 г. за стихотворение, направленное против Сталина, он был арестован и сослан на три года сначала на Урал, а потом в Воронеж. В 1938 г. он был арестован вторично и погиб в пересыльном лагере под Владивостоком. Место захоронения поэта неизвестно. Его стихи, сохраненные вдовой поэта Н.Я. Мандельштам (1899-1980), с конца 1950-х годов распространялись в списках, изданы были сначала за рубежом, а затем и в России.

    Об удивительном своеобразии поэзии Мандельштама проникновенно сказала Анна Ахматова: «Мы знаем истоки Пушкина и Блока, но кто укажет, откуда донеслась до нас эта новая божественная гармония, которую называют стихами Мандельштама».

(По А.М. Гуревичу. См.: Шедевры отечественной поэзии XVIII, XIX, XX веков. В трех томах. Том второй. В огне и холоде тревог. /Сост. и коммен. А.М. Гуревич. – М., Издательский дом Синергия, 2004. – С.519-520)

*****************************
Publicații din colecția secției Literaturile lumii a Bibliotecii Naționale a Republicii Moldova:

Мандельштам, Осип. Стихотворения. - М., Радуга, 1991. (На фр. и рус. яз.)







Three Centuries of the Russian Poetry. - Moscow, Progress Publishers, 1980 ( text. in English and Russian). - P. 410-415








Land of the Soviets in Verse and Prose. In Two Volumes. 1. - M., Progress Publishers, 1982. - P. 79.

sova

Paul Celan. Omagiu marelui poet




Luna aceasta aniversăm centenarul nașterii lui Paul CELAN, scriitor și traducător de origine română, unul dintre cei mai influenți poeți europeni ai secolului XX.

Paul Celan (pseudonimul lui Paul Antschel) s-a născut la 23 noiembrie 1920, într-o familie de evrei germanofoni din Cernăuți, în Bucovina de Nord, care devenise de doi ani provincie a României. În Bucovina, în general, iar la Cernăuți, în mod special, trăiau numeroase minorități etnice, astfel încât Celan a crescut într-un spațiu multicultural.

De-a lungul vieții Paul a locuit în România, Austria, Franţa. A scris în limba germană. Este un poet care, deși nu a trăit niciodată în Germania, a însemnat pentru literatura germană postbelică una dintre cele mai puternice și regeneratoare voci. Poezia sa a fost influențată stilistic de suprarealismul francez, iar subiectul ei principal a fost durerea sa de evreu. În anul 1942, părinții lui Paul Celan au fost uciși într-un lagăr de concentrare nazist, această tragedie afectându-l enorm și reflectându-se dramatic în creația poetului. El însuși a supraviețuit unui lagăr de muncă în timpul războiului. Cea mai cunoscută poezie a lui Paul Celan, care ilustrează barbaria fascismului, se numește “Todesfuge” (“Fuga morţii”). Poezia a apărut în revista ”Contemporanul” în 1947, sub titlul în română ”Tangoul morții”, în traducerea lui Petre Solomon.
Încă de la început (primul volum de poezie Der Sand aus den Urnen” – “Nisipul din urne” , publicat la Viena în 1948) opera lui Paul Celan a fost marcată de o percepție fantasmagorică a terorilor și rănilor realității.

În 1948 (după anii 1945-47 la București și șase luni petrecute la Viena), Paul Celan se stabilește la Paris. Din 1959 ocupă postul de lector de limba germană la École Normale Supérieure. Traduce în germană poezia franceză, română, italiană, rusă, portugheză, engleză, inclusiv opera lui Shakespeare. Pentru al doilea volum de poezie, Mohn und Gedächtnis” – “Mac și memorie” (1952), și-a câștigat reputația literară în Germania. Primeşte în 1958 Premiul literar al oraşului Bremen, iar în 1960 i se decernează prestigiosul în lumea literară germană Premiul Georg Büchner. Au urmat șapte volume de poezie, inclusiv „Die Niemandsrose” – „Trandafirul nimănui” (1963), „Atemwende” – „Respirație-întoarcere” (1967), Lichtzwang” – „Lumină-impuls” (1970) ș. a.

Pentru a-l comemora pe marele poet, secția Literaturile lumii a Bibliotecii Naționale a Republicii Moldova a realizat o discuție sub genericul ”Muza tragică a lui Paul Celan”, în cadrul Clubului Literaria. La discuție au participat scriitorul și editorul Emilian Galaicu-Păun și colaboratoarea secției Lidia Starașciuc (Melnic). Informații mai detaliate puteți afla, accesând pagina noastră pe facebook Literaria.md :

https://www.facebook.com/clubulliterariabnrm/posts/697657414511129

În procesul de pregătire a acestui eveniment am răsfoit din nou multe ediții dedicate vieții și operei lui Paul Celan, din colecțiile Bibliotecii Naționale. Vă propunem să faceți cunoștință cu aceste publicații.




















































sova

«Comoara din insulă». Farmecul amintirilor din copilărie

                                                                                        "Și acum mai visez uneori noaptea valurile ce se izbesc spumegând de maluri și sar în pat speriat când mi se năzare glasul răgușit al căpitanului Flint:
— Piaștri! Piaștri! Piaștri!"



În aceste zile celebrăm 170 de ani de la nașterea scriitorului scoțian Robert Louis STEVENSON (13.11.1850-03.12.1894), autor de romane de aventură cu renume mondial. Majoritatea materialelor dedicate vieții și operei lui R. L. Stevenson sunt accesibile pe paginile noastre Facebook – Literaturile lumii și Literaria.md :
https://tinyurl.com/yy748o93
https://tinyurl.com/y56ft2m9
https://tinyurl.com/y2xd39fe
https://tinyurl.com/y4qtab7y
https://tinyurl.com/y4bajr3e

https://www.facebook.com/hashtag/robertlouisstevenson_170

       



Vă invităm să vă reamintiți acea atmosferă unică de aventuri fascinante pe care ați trait-o în copilărie citind nemuritorul roman «Comoara din insulă» de Robert Louis Stevenson.





sova

"История Пугачёвского бунта" - раритетное издание из коллекции Национальной библиотеки РМ

С удовольствием представляем единственное прижизненное издание произведения Александра Сергеевича Пушкина, хранящееся в отделе старой и редкой книги Национальной библиотеки Республики Молдова -  "Историю Пугачёвского бунта". Рады познакомить читателей с подробным библиографическим описанием этого раритета, в надежде, что они обратятся к этой книге -  источнику сведений о давних временах, книге-собеседнику, отвечающей на некоторые наши вопросы сегодня, труду пушкинского гения.



На корешке: А Пушкин. История Пугачевскаго бунта. 1.2 В.П.
Титульный лист и оглавления:

История Пугачевскаго бунта
Часть Первая. – СанктПетербург, 1834
С дозволения Правительства. В Типографии II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии.
Предисловие.  А.С. Пушкин. 2 ноября 1833. Село Болдино

Оглавление Тома Перваго
Часть Первая: История: Глава I – VIII,    С.1 – 168
Примечания к «Истории Пугачевскаго Бунта»: Примечания к Главе Первой, следующим... C. 1-110
В примечании к Главе Восьмой – «Описание, собранное поныне из ведомостей разных городов, сколько самозванцем и бунтовщиком Емелькой Пугачевым и его злодейскими сообщникaми осквернено и разграблено Больших храмов, также побито дворянства, духовенства, мещанства и прочих званий людей с показанием, кто именно и в которых местах»  С. 60-110                               
Указатель к «Истории Пугачевскаго бунта»:   С. 1-5
Опечатки
Карта и снимки к «Истории Пугачевскаго бунта»: Пояснение

  1. Карта Губерний Оренбургской, Казанской, Нижегородской и Астраханской (до 1775 года).

  2. Печать Пугачева (Большая Государственная Печать Петра Третьяго, Императора и Самодержца Всероссийскаго 1774).

  3. Снимок с начертаний, сделанных рукою безграмотнаго Пугачева.

  4. Подпись под Указами Самозванца.

  5. Снимок с подписей Бранта, Рейнсдорпа, Кара, Бибикова, Щербатова, Князя Голицына, Михельсона и Бошняка.


История Пугачевскаго бунта
Часть Вторая. - СанктПетербург, 1834
Оглавление Части Второй
Часть Вторая: Приложения

  1. Манифесты, указы и рескрипты, относящиеся к Пугачевскому бунту.  C.1-55


  1. Собственноручный указ Императрицы Екатерины II, данный 14 октября 1773 года Генерал-Майору Кару.  С. 1


  1. Именные указы Казанскому и Оренбургскому Губернаторам.  С. 2


  1. Манифест 15 октября 1773 года, об отправлении в Яик Генерал-Майора Кара, для усмирения мятежников.     С. 3


  1. Указ Военной Коллегии, об увольнении Генерал-Майора Кара от службы.    С. 4


  1. Сенатский Указ, 13 декабря 1773, о предосторожностях противу разбойнической шайки Пугачева.   С. 5


  1. Манифест 23 декабря 1773, о бунте казака Пугачева, и о мерах, принятых к искоренению сего злодея.   С. 10


  1. Именный указ 1 мая 1774 года, данный Оренбургскому Губернатору Рейнсдорпу, военным и гражданским чиновникам и всем вообще жителям онаго города, - об изъявлении Высочайшего благоволения жителям города Оренбурга за оказанную верность при осаде онаго бунтовщиками.    С. 19


  1. Именный указ, данный 29 июля 1774 года Военной Коллегии, о назначении Генерала Графа Панина командующим войсками, расположенными в губерниях Орловской, Казанской и Нижегородской.   С.20


  1. Наставление, данное за собственноручным Ея Величества подписанием, 8 августа 1774 года, Гвардии Преображенскаго полка Капитану Галахову.    С.20


  1. Манифест 19 декабря 1774 года, о преступлениях казака Пугачева.       С. 22


  1. Сенатский указ, 6 ч. февраля 1775, о присылании из Городовых Канцелярий рапортов в Сенат, о людях прикосновенных к бунту Пугачева, с обыкновенною почтою, а не чрез нарочных гонцов.      С. 54

12. Высочайший рескрипт, данный на имя Генерала Графа Панина, от 9 августа 1775 года,  из села Царицына   С. 55


  1. Рапорт Графа Румянцова в Военную Коллегию, и письма Нурали-Хана, Бибикова, Графа Панина и Державина.  C. 56-77


  1. Рапорт Графа Румянцова о Генерал-Поручике Суворове, отправленный в Военную Коллегию, от 15 апреля 1774.  С. 56

  2. Перевод с Татарскаго письма от Киргиз-Кайсакскаго Нурали-Хана, с человеком его Якишбаем присланнаго в Оренбург, 24 сентября 1773 года полученного.   С.57


  1. Письма А. И. Бибикова.                    С. 59

  2. Письма Графа П. И. Панина.           С. 66 

  3. Письма Лейб-Гвардии Поручика Державина Полковнику Бошняку.           С. 68

       

  1. Сказания Современников.

Осада Оренбурга (Летопись Рычкова)                                                     С. 78-280
 
Прибавление первое,
К описанию шести-месячной Оренбургской осады от самозванца и Госудаственнаго злодея Емельяна Пугачева, со времени поражения оного злодея под Татищевской крепостью по то число, как помянутый злодей совершенно разбит под Каргалинскою слободою и под Сакмарским городком, и из того и освобождение города Оренбурга от вышеозначенной осады последовало.                                              С. 281-299
Прибавление второе,
В котором содержится краткое известие о злодействах самозванца и бунтовщика Пугачева, учиненных от него и от сообщников его в разных местах после поражения их под Сакмарским городком, по поимке его Пугачева, то есть: Сентября по 18 число 1774 года.                        С. 300-314
                                
Прибавление третье,
В котором содержится краткое известие о том, что по привозе оного злодея Пугачева в Симбирск, а оттуда по отвозе его в Москву происходило, и какая сему врагу отечества казнь учинена.      С.315

  1. Экстракт из Журнала Командующего войсками Ея Императорскаго Величества, Г. Генерал-Майора и кавалера Князя Петра Михайловича Голицына, о деташементах, командированных в разныя места для поиска и истребления злодеев, и какия где от них действия и успехи были.                                       С. 318


  1. Краткое известие о злодейских на Казани действиях вора, изменника и бунтовщика Емельки Пугачева, собранное Платоном Любарским, Архимандритом Спасо-Казанским, 1774 года августа 24 дня.                  С. 324-336

















E.B.



sova

«История Пугачёвского бунта» сегодня

    В связи с празднованием в Республике Молдова 200-летней годовщины Бессарабской ссылки великого русского поэта Александра Сергеевича Пушкина (1820-1823), мы вновь обратились к единственному прижизненному пушкинскому изданию в коллекции Национальной библиотеки Республики Молдова, "История Пугачевского бунта" (Санкт-Петербург, 1834 г.) и, перечитав его, сочли необыкновенно интересным и актуальным (об этом библиографическом раритете мы расскажем отдельно). Мы попросили поделиться своим мнением об этой книге Пушкина-историка нашего уважаемого друга, доктора истории Леонида Авраамовича Мосионжника. Ниже представляем вниманию читателей его статью, написанную специально для блога "Literaturile lumii" Национальной библиотеки РМ.

     

Ещё не утихли арьергардные бои крестьянской войны, а власти уже пытались стереть о ней память. Уже через пять дней после казни Пугачёва вышел сенатский указ: «для совершенного забвения сего на Яике последовавшего несчастного происшествия» переименовать реку и казачье войско. Забыть, однако, не получилось. Н.П. Обнинский со слов К. Случевского, рассказывал, как ещё в 1880-х годах в Самаре великому князю Владимиру Александровичу представили редкость — столетнюю крестьянку, ещё державшуюся на ногах. Расчувствовавшись, старуха сказала:

«…ведь вот Бог привёл под старость вторую царствующую особу видеть.
— А кого же ты ещё видела, царя, что ли? — продолжал добродушно Владимир.

— Вестимо, родной, царя, самого нашего батюшку Емельку Пугачёва,— неожиданно изрекла самарская древность, к великому конфузу присутствующих. Недовольный великий князь поспешил ретироваться, а губернатор верно счёл карьеру свою навсегда испорченной» (Обнинский 1992: 16).

Но не забыли и на другом социальном полюсе. Сам Николай I не раз упоминал о Пугачёве. В журнале Государственного совета от 30 марта 1842 г. сохранилась протокольная запись его собственных слов: «Нет сомнения, что крепостное право, в нынешнем его у нас положении, есть зло, для всех ощутительное и очевидное; но прикасаться к оному теперь было бы злом, конечно, ещё более гибельным. (…) Пугачёвский бунт доказал, до чего может достигнуть буйство черни» (Гордин 2013). И к замыслу Пушкина написать историю Пугачёва царь отнёсся с интересом: дал доступ к архивным материалам (хотя не ко всем и не сразу), позволил совершить путешествие по местам событий, даже оплатил издание. Решение крестьянской проблемы в то время уже назрело — этого и Николай не мог не понимать, а значит, игнорировать уроки пугачёвщины было нельзя.

Быть может, была у него ещё одна мысль: пусть-ка Пушкин, в своё время мечтавший о революции, сознавшийся царю, что если бы он был в Петербурге 14 декабря, то вышел бы на площадь, — пусть именно он своими глазами увидит и другим расскажет, что такое на самом деле «русский бунт, бессмысленный и беспощадный!». Впрочем, и у декабристов заметна мысль: лучше революция сверху, чем новая пугачёвщина. Как писал князь С.П. Трубецкой: «с восстанием крестьян неминуемо соединены будут ужасы, которых никакое воображение представить не может, и государство сделается жертвою раздоров и, может быть, добычею честолюбцев…» (цит.по: Гордин 1989: 14-15).

Так Пушкин стал первым, кто написал связную историю этого восстания. Написал профессионально, с критикой источников и с привлечением богатого фольклорного материала (опыт сбора которого он впервые приобрёл в бессарабской ссылке). Пушкиноведы до сих пор спорят: был ли этот замысел самостоятельным или отпочковался от других его планов? Критики восприняли книгу не слишком доброжелательно: они не заметили разницы между историческим романом и монографией. То автора упрекали в том, что он написал слишком поэтически, то, напротив, что слишком академически. Один из первых критиков, В.Б. Броневский, был недоволен тем, что «“История Пугачевского бунта” писана вяло, холодно, сухо, а не пламенной кистию Байрона и проч.» (Пушкин 1995: 379). Нас же волнует другое: что такое пушкинская «История Пугачёва» с нынешней точки зрения? Ведь прошлое волнует нас не столько само по себе, сколько как источник ответов на наши сегодняшние вопросы.

Конечно, Пушкин к тому времени был уже «битым». И при написании книги он сам должен был учитывать, какими глазами будет на неё смотреть его «личный цензор» — Николай. Это ведь царь изменил название на «Историю Пугачёвского бунта». И в этом вопросе Николай I — человек малообразованный (что он и сам признавал), но отнюдь не глупый, — неожиданно оказался прав. Пугачёвщина отнюдь не была «революционным движением», которое пытались в ней увидеть советские историки. Разницу объяснил американский историк Ричард Пайпс: революционеры требуют новой организации общества, новых прав, которых ещё не было, но необходимость в которых, по их мнению, уже назрела. Совсем другое дело — бунт: «Замечено, что стихийные бунты возникают не из революционных, а, скорее, из консервативных побуждений, и бунтовщики, как правило, требуют восстановления в прежних правах, которых, как они считают, их в своё время несправедливо лишили: взгляд их, таким образом, устремлён не вперёд, а назад» (Пайпс 1994: 148). Так чего же требовали пугачёвцы?

Художественный стиль («кисть Байрона») Пушкин приберёг для другого жанра. Хотя «Капитанская дочка» написана всё же кистью Пушкина, а не Байрона и не Шекспира (вспомним сцены восстания Джека Кэда в шекспировском «Генрихе VI»). И уж тут-то его симпатии не скрыты. А в «Истории» именно опора на первоисточники сделала картину многомерной. Конечно, архивные документы написаны с правительственной точки зрения. И перечислены в них прежде всего военные и дворяне, в разном виде пострадавшие от Пугачёва с его «сволочью» (это слово только в основном тексте встречается 13 раз, не считая приложений). Но и поимённый список жертв на 29 страниц («ещё не весьма полный»: Пушкин 1999: 118-146) — куда от него деться? И это ведь только на пути от Казани до Царицына, только за два месяца (июль-август 1774 г.), И в списке люди самого разного состояния: «Дворовых людей мужеского пола шесть, женского два» (: 121), «Священников двенадцать», «Сергей Григорьев, с женою, с сыном и двумя дочерьми» (: 122)… А после одной из неудач возле Яицкого городка «Пугачев скрежетал. Он поклялся повесить не только Симонова и Крылова, но и всё семейство последнего, находившееся в то время в Оренбурге. Таким образом обречен был смерти и четырехлетний ребенок, в последствии славный Крылов» (: 45). И до этого — список разорённых уральских заводов, из которых не все оправились от разгрома даже после восстания. А с другой стороны, авторы тех же документов описывают как должное расправы правительственных войск над повстанцами. И становится непонятно: кто тут был более жесток, чья правда правее? Ясно лишь одно: любое ответственное правительство должно управлять страной так, чтобы проблемы никогда, ни за что не приходилось решать такими способами:

«Правление было повсюду прекращено: помещики укрывались по лесам. Шайки разбойников злодействовали повсюду; начальники отдельных отрядов самовластно наказывали и миловали; состояние всего обширного края, где свирепствовал пожар, было ужасно…» (Капитанская дочка, гл.XIII).

И ещё — о роли лидера. Наше поколение ещё помнит, как Пугачёва изображали народным героем, как в его честь называли улицы и города. Да и в «Капитанской дочке» сам Пушкин нарисовал во многом привлекательный образ вождя, способного на решение по собственной воле: «Казнить так казнить, миловать так миловать». Но в «Истории» (начало главы II) он сам же рисует образ авантюриста, упоминает о двусмысленности его семейной жизни. Больше того: как и в наши дни (в большинстве случаев), глава массового движения был марионеткой казачьей верхушки, не раз убивавшей его любимцев, и «царь Пётр Фёдорович» вынужден был с этим молча мириться (особенно потрясающий своим трагизмом эпизод с Харловой). Уже 29 января 1774 г. генерал А.И. Бибиков писал Д.И. Фонвизину: «Ведь не Пугачёв важен, да важно всеобщее негодование. А Пугачёв чучела, которою воры Яицкие казаки играют» (Пушкин 1995: 201). И автор это подтверждает: «Пугачёв не был самовластен. Яицкие казаки, зачинщики бунта, управляли действиями прошлеца, не имевшего другого достоинства, кроме некоторых военных познаний и дерзости необыкновенной. Он ничего не предпринимал без их согласия; они же часто действовали без его ведома, а иногда и вопреки его воле. Они оказывали ему наружное почтение, при народе ходили за ним без шапок и били ему челом: но наедине обходились с ним как с товарищем, и вместе пьянствовали, сидя при нём в шапках и в одних рубахах, и распевая бурлацкие песни. Пугачёв скучал их опекою. Улица моя тесна, говорил он Денису Пьянову…» (Пушкин 1995: 27, курсив Пушкина). Но «некоторыми военными познаниями» в лагере повстанцев обладал не только он. Когда же стало ясно, что восстанию скоро конец, то «главные бунтовщики» (: 69 — так!) решили спасти себя, пожертвовав актёром авансцены. Чего стоит одна только сцена, разыгравшаяся в Яицком городке сразу же после пленения вожака:

«Маврин вывел Пугачёва и показал его народу. Все узнали его; бунтовщики потупили голову. Пугачёв громко стал их уличать и сказал: вы погубили меня; вы несколько дней сряду меня упрашивали принять на себя имя покойного великого государя; я долго отрицался, а когда и согласился, то всё, что ни делал, было с вашей воли и согласия; вы же поступали часто без ведома моего и даже вопреки моей воли. Бунтовщики не отвечали ни слова» (: 77, курсив Пушкина).

Однако это были ещё патриархальные времена, когда сказать такие слова было просто. Сегодня Пугачёв может показаться добрым дедушкой по сравнению со многими политиками — и не только в диктаторских, но и в самых демократических странах. Разве не ясно, что дело не в формальном лидере, а в тех силах, которые за ним стоят? Что эти-то силы нельзя отстранить от власти ни переворотом, ни выборами? И при любом исходе они-то наказания не понесут: за них будет расплачиваться очередной «самозванец», хотя бы и всенародно избранный. В деле Пугачёва выдавшие его полковники были отнесены к 9-му сорту вины (раскаявшиеся и оказавшие содействие властям), и было определено их «от всякого наказания освободить». Даже Яльмар Шахт, банкир, фактически финансировавший Гитлера, понёс не большее наказание, чем пугачёвские полковники. Даже Нюрнбергский суд признал за ним, можно сказать, тот же «девятый сорт вины», освобождающий от наказания. А о том, кто на самом деле стоит за многими нынешними политиками, быть может, узнают только следующие поколения — когда эта правда ни для кого уже не будет опасна. Так же как подлинные пружины, двигавшие, например, политикой кайзера Вильгельма II, стали известны лишь тогда, когда уже поздно было. Нужно было обладать очень наивным монархическим сознанием или очень уж верить в культ героя, чтобы признать главным виновником мировой войны кайзера, который «только на словах разыгрывал из себя самодержца. На деле же он за все тридцать лет царствования ни разу не посмел нарушить конституцию» (Тарле 1958: 119, курсив автора). И когда в 1913 г. круги, от которых он действительно зависел, начали кампанию: пусть император либо начинает войну, либо уступает трон (: 185, 216), — Вильгельм, столь часто ссылавшийся на своё божественное право монарха, молчал и подчинялся так же, как Пугачёв, когда яицкие казаки убивали его любимцев — Кармицкого или Харлову (Пушкин 1995: 27-28). Кто скажет после этого, что между самозванцем «Петром Фёдоровичем» и настоящим «монархом милостью Божией» так уж велика разница?

Наконец, рассказывая о действиях пугачёвцев в Казани, Пушкин вскользь замечает, что они «резали всех, которые попадались им в немецком платье» (Пушкин 1995: 63). Речь не о национализме: один из «соблазнительных листов» от самозванца был составлен на «немецком диалекте», хотя и крайне плохом (:275, 276). Да и с народами Зауралья — башкирами, казахами Младшего жуза — повстанцы тесно сотрудничали. Нет, в этом месте Пушкин опирается на известие спасо-казанского архимандрита Платона Любарского: «Тогда-то сии кровожаждущие звери всех попадающихся им в немецком платье, яко, по мнению их, в богопротивном, думая быть дворян и чиновных, коих, будто народных мучителей, предприяли истребить, иных кололи, а иных в свое становище отвозили, где бесчеловечнейшим образом плетьми замучены; из захваченных же ими солдат ни один почти не умерщвлен, а только у всех косы обрезаны были» (: 363). Однако Пушкин снял комментарии архимандрита о «богопротивном» платье, равно как о «дворянах и чиновных»: первое было наивно, второе, напротив, слишком явно. «Немецкое» платье в глазах пугачёвцев означало, что носит его человек европеизированный, а значит — приверженец самодержавия. Ведь у Петра Великого была своя утопия, в которой Россия стала бы Новой Европой. Любые указы о реформах — по выражению того же Пушкина, «писаные кнутом», — обосновывались тем, что вводимые ими нормы соответствуют западной практике. Не зря ведь и у Иона Крянгэ, в «Сказке про Белого Арапа», король предостерегает сына: «Берегись человека рыжего, а пуще того — безбородого, сколько можешь: не имей с ними никакого дела, уж больно они хитры» («dar să te fereşti de omul roş, iară mai ales de cel spân, cât îi putea; să n-ai de-a face cu dânşii, căci sunt foarte şugubeţi»). Безбородый — то есть обритый на западный манер, то есть (во времена Крянгэ) — из «дворян и чиновных». Подчеркнём: дело не в самой Европе, а в том, кто и какие собственные интересы прикрывает ритуальной фразой: «это по-европейски». Молдова уже была свидетелем случаев, когда сами европейцы не могут понять, что в этой стране понимается под «европейскими нормами», больше того — заявляют об этом вслух. Удивляться ли после этого тому, что наших людей так возмущают слова: «это по-европейски»? Списывать ли это на косность? И винить ли в этом самих европейцев?

Да, очень важно перечитать «Историю Пугачёва» сегодня — с приложениями, с богатыми материалами, которые Пушкин не успел опубликовать при жизни (они увидели свет позднее). Не будем уже говорить о профессиональных историках, которым интересен метод исследования источников, вообще Пушкин как коллега по «цеху». Но в наши дни его монография играет новыми красками. Изменился не Пушкин — изменилась эпоха, вглядывающаяся в созданное поэтом зеркало, ищущая в нём отражение собственных тревог и надежд.

                           Литература

Гордин Я.А. 1989. Мятеж реформаторов: 14 декабря 1825 года. 2-е изд. Ленинград: Лениздат. — 398 с. — («Хроника трёх столетий: Петербург — Петроград — Ленинград»).
Гордин Я.А. 2013. Николай I без ретуши. Санкт-Петербург: Петроглиф; Амфора. — 544 с.
Обнинский В.П. 1992 {1912}. Последний самодержец. Очерк жизни и царствования императора России Николая II. Москва: Республика. — 288 с.
Пайпс Р. 1994. Русская революция. Часть первая. Агония старого режима. Москва: РОССПЭН.
Пушкин А.С. 1999. История Пугачёва // Пушкин А.С. Полн. собр. соч. В 17 т. Т. 9, кн. 1. Москва: Воскресенье. — 522 с. (Репринтное воспроизведение издания 1950 г.)
Пушкин А.С. 1996. История Пугачёва [Материалы] // Пушкин А.С. Полн. собр. соч. В 17 т. Т. 9, кн. 2. Москва: Воскресенье. — 476 с. (Репринтное воспроизведение издания 1950 г.)
Тарле Е.В. 1958. Европа в эпоху империализма // Тарле Е.В. Сочинения в 12 томах. Т. V. Москва: АН СССР, 21-508.

Леонид Мосионжник, доктор истории
Университет «Высшая антропологическая школа», Кишинев
sova

"Pentru a supravieţui, trebuie să ne spunem poveşti". Umberto Eco și romanul “Numele trandafirului"



Anul acesta se împlinesc 40 de ani de la apariția primului roman al lui Umberto Eco Numele trandafirului (Il nome della rosa, 1980). Renumitul scriitor Italian, Umberto Eco era deja celebru în mediile științifice și  intelectuale înainte de debutul său literar. A fost, în primul rând, un profesor universitar, savant, filosof, culturolog, critic literar, cercetător al esteticii medievale și al lingvisticii, semiotician, lector de semiotică la Universitatea din Bologna. Este considerat unul dintre pionierii semioticii, știința care analizează semnele și care a luat naștere la sfârșitul anilor ’50 ai sec.XX. Lucrările sale în domeniul semioticii nu sunt întrecute nici azi. Peste 30 de universităţi din întreaga lume i-au conferit titlul de doctor honoris causa.

Profesorul Umberto Eco se apropia de vârsta de 50 de ani când a devenit cunoscut publicului larg în calitate de scriitor de ficțiune, odată cu apariţia primului său roman. Numele trandafirului, publicat în 1980 la editura italiană “Bompiani”, i-a adus un imens succes în întreaga lume. Tradus în milioane de exemplare, în peste 40 de limbi, ecranizat ulterior, este un thriller intelectual, care combină în ficțiune semiotica, analiza biblică, studiile medievale și teoria literară. Romanul este renumit pentru subtilele jocuri de limbaj și pentru abundența simbolurilor și aluziilor culturale. În notele explicative ale romanului, Umberto Eco teoretizează printre primii conceptele postmodernismului.

         

  

Numele trandafirului este un roman cu o sumedenie de faţete care poate fi citit în numeroase chei, de la roman poliţist (despre care Eco nu doar că nu are prejudecăţi, dar pe care îl consideră chiar cel mai metafizic şi mai filosofic dintre toate speciile de romane) la roman istoric, politic sau filosofic. Eco însuşi, în activitatea academică de semiotician, a susţinut rolul activ al cititorului în crearea înţelesului unui text, iar textul pentru el era „o maşină concepută pentru a stârni interpretări”

Umberto Eco a condus milioane de cititori într-un periplu literar prin Evul Mediu. I-a luat cu sine într-o lume stranie, într-o abaţie benedictină din Apenini, unde călugărul William de Baskerville a elucidat o serie de crime cumplite la începutul sec. XIV. Autorul îi îndeamnă pe cititori să devină părtași la o misiune de interpretare, în care e implicat William de Baskerville, să respecte polifonia semnelor, să ia o pauză înainte de a decide înțelesul și să nutrească îndoieli față de eventuale descifrări ale înțelesului lor. În acest fel, Eco ne dezvăluie însăși minunea tălmăcirii acestor semne ascunse.





Numele trandafirului rămâne ascuns; fiecare dintre noi, cititorii de carte, avem câte o explicație. Pe care – fiecare în parte iar literatura mondială ca un tot unitar – o datorăm geniului unui singur om: Umberto Eco.” (Ana-Maria Sandu)


Cel mai popular roman al lui Umberto Eco, Numele trandafirului și astăzi continua să creeze dispute.
Dar şi alte romane ale sale s-au bucurat de un răsunător succes internațional: Pendulul lui Foucault (Il pendolo di Foucault, 1988); Insula din ziua de ieri (L’isola del giorno prima, 1994); Baudolino (2000); Misterioasa flacără a reginei Loana (La misteriosa fiamma della regina Loana, 2004); Cimitirul din Praga (Il cimitero di Praga, 2010); Numărul zero (Numero zero, 2015). Prin romanele sale Umberto Eco devine unul dintre cei mai traduși scriitori de la sfârșit de mileniu.


     

        


Strălucitoarea sa opera romanescă, începută în 1980 cu Numele trandafirului, ilustrează conceptul de intertextualitate, iar scriitorul mărturisea că James Joyce și Jorge Luis Borges au fost autorii contemporani care l-au influențat cel mai mult. „Cărțile întotdeauna vorbesc despre alte cărți și fiecare poveste spune o poveste care deja a mai fost spusă”, afirma Umberto Eco. Nu se definea însă ca romancier. „Sunt un filosof, romane scriu numai în weekend”, declara el într-un interviu.

Era un bibliofil și avea 30 000 de titluri în ediții rare, dar nu a fost tipul intelectualului închis în turnul de fildeș. Ca orientare, era de stânga, un înverșunat adversar al lui Silvio Berlusconi. A lucrat pentru televiziunea publică RAI, prilej de a observa modul în care cultura este tratată de media, dar și de societatea în ansamblu. Umberto Eco  a fost unul dintre cei mai de seamă gânditori ai epocii contemporane, unul din personajele culturale care au marcat gândirea secolului XX. A fost și un eseist prolific. Eseurile sale, scrise cu umor și ironie, sunt adevărate modele ale genului. Numele său are o mare rezonanță în cultura europeană contemporană, pe care a îmbogăţit-o cu multe scrieri valoroase, răspândite în diverse sfere ale ştiinţelor umaniste.






Umberto ECO:

Trăim pentru cărți. Misiune dulce în această lume dominată de dezordine și decădere.”

“Biblioteca este un labirint mare, semn al labirintului lumii. Intri şi nu ştii dacă mai ieşi. Nu trebuie să depăşeşti coloanele lui Hercule.”

“Ambianța din bibliotecă va contribui și ea la crearea acestui sentiment de protecție. Structura va fi de preferință veche. Adică din lemn. Lămpile vor fi de culoare verde, cum erau la Biblioteca Națională. Asocierea de verde și maro contribuie la crearea ambianței speciale. Biblioteca din Toronto, absolut modern (și, în genu lei, reușită), nu dă același sentiment de protecție ca Sterling Memorial Library din Yale, cu sala ce imită stilul gotic, cu diferitele etaje mobilate în stilul secolului al XIX-lea. Îmi amintesc că idea crimei comise în biblioteca din Numele trandafirului mi-a venit când lucram la Sterling Memorial Library din Yale. Seara, lucrând la mezanin, aveam impresia că mi se poate întâmpla orice. Nu exista ascensor până la mezanin, astfel încât, odată așezat la masa de lucru, aveai senzația că nimeni nu-ți mai poate veni în ajutor. Cadavrul tău, ascuns sub o etajeră, putea să fie descoperit la mai multe zile după crimă.”

  

“Din două una: fie cartea rămâne suportul pentru lectură, fie va exista ceva care va semăna cu ceea ce cartea a fost întotdeauna, chiar și înainte de inventarea tiparului. De peste cinci sute de ani, variațile obiectului numit carte nu i-au modificat nici funcția, nici sintaxa. Cartea este ca lingura, ciocanul, roata sau dalta. Odată inventate, nu pot fi ameliorate în mod semnificativ. Nu se poate inventa o lingură mai bună drcât o lingură… Cartea a dovedit ce poate, și nu vedem un alt obiect mai bun pe care l-am putea crea pentru aceeași întrebuințare. Poate că vor evolua elementele sale, poate că paginile nu vor mai fi din hârtie. Dar cartea va rămâne ceea ce este.”

“În faţa unei cărţi nu trebuie să ne întrebăm ce spune, ci ceea ce vrea să spună.”

“Respectul faţă de cărţi poate fi manifestat doar prin folosirea lor.”

“Cartea este o creatură fragilă. Ea suferă din pricina uzurii timpului, se teme de rozătoare şi mâini neîndemânatice. Aşadar, bibliotecarul protejează cărţile nu numai faţă de omenire ci şi faţă de natură şi îşi dedică viaţa acestui război cu forţele ignoranţei.”

“Când începe să scrie o carte, mai ales un roman, până şi cea mai umilă persoană din lume speră să devină un Homer.”


 

Surse:
https://www.dw.com/ro/a-%C3%AEncetat-din-via%C5%A3%C4%83-scriitorul-umberto-eco/a-19062763
https://dragdelectura.wordpress.com/2016/04/15/numele-trandafirului-de-umberto-eco-comentarii/
https://bptirgumuresblog.wordpress.com/2018/01/05/umberto-eco-ex-caelis-oblatus/
https://www.respiro.ro/respiroteca/blog/umberto-eco-si-pliculetul-minervei-semnele-vremii







sova

Вселенная - огромная книга, которую нужно уметь читать. Умберто Эко о книгах, библиотеках и жизни.


«Чтобы выжить, нужно рассказывать истории»
Умберто Эко
В этом году исполняется 40 лет с даты публикации первого и самого знаменитого романа Умберто Эко “Имя розы». Роман, вышедший в 1980 году в итальянском издательстве Bompiani, стал сенсацией в мире литературы, той вехой, которая ознаменовала превращение академического ученого-семиотика, медиевиста, профессора Болонского университета и почетного доктора многих университетов Европы и Америки в любимого и почитаемого широкой публикой писателя, автора интеллектуальных бестселлеров.

Используя форму романа-детектива, романа-загадки, доступную и интересную читательской аудитории, Эко реализовал на практике свои научные теории и идеи. «Имя розы» - многослойное произведение, полное скрытых смыслов и аллюзий, интересное как массовому читателю, так и требовательным интеллектуалам. Это и захватывающий детектив, и исторический роман, и философский культурологический трактат, и блестящая постмодернистская игра с читателем, и даже трогательное повествование о любви. Благодаря дебюту Умберто Эко на литературном поприще, «для многих людей Средневековье стало живым, и у него появилось имя – «Имя розы»» (Елена Костюкович, переводчик произведений Эко на русский язык).



Библиотека-лабиринт из романа Эко – это символ мира, в котором мы живем, символ нашего пути по дороге познания вселенной. Мир представлен в романе как огромная книга, которую нужно уметь прочесть. «…я учу тебя различать следы, по которым читаем в мире, как в огромной книге», - говорит мудрый Вильгельм Баскервильский юному Адсону. Лабиринт монастырской библиотеки, лабиринты познания, лабиринты сюжетов и идей, - автор увлекает нас в бесконечные круговороты лабиринтов, не отпуская внимания читателя до последней страницы, до последних слов романа, оставляющих привкус недосказанности: «Stat rosa pristina nomine…» («Роза при имени прежнем…»).



Умберто Эко, авторитетный в научных кругах серьезный исследователь, всегда умел говорить о серьезных вещах, о важных проблемах современной культуры, общества и политики с юмором, иронией и здоровым скепсисом.  Изящно и просто вел он читателя от простого к сложному, не давая скучать ни минуты, «оснащая свою постмодернистскую интеллектуальную прозу пружинами увлекательности.»

«Я хотел, чтобы читатель развлекался. Как минимум столько же, сколько развлекался я. Современный роман попробовал отказаться от сюжетной развлекательности в пользу развлекательности других типов. Я же, свято веря в аристотелевскую поэтику, всю жизнь считал, что роман должен развлекать и своим сюжетом. Или даже в первую очередь сюжетом», — писал Эко об «Имени розы». В то же время писатель следовал и другому утверждению Аристотеля: за интересным сюжетом обязательно должен быть и глубокий смысл. Один из главных представителей «теологии освобождения», бразильский священник Леонардо Бофф писал о романе «Имя розы»: «Это не только готическая история из жизни итальянского бенедиктинского монастыря XIV века. Бесспорно, автор использует все культурные реалии эпохи (с изобилием деталей и эрудиции), соблюдая величайшую историческую точность. Но все это - ради вопросов, сохраняющих высокую значимость сегодня, как и вчера. Идет борьба между двумя проектами жизни, личными и социальными: один проект упорно стремится к сохранению существующего, сохранению всеми средствами, вплоть до уничтожения других людей и самоуничтожения; второй проект стремится к перманентному открыванию нового, даже ценой собственного уничтожения».

 

Если своими исследовательскими трудами Умберто Эко обеспечил себе почетное место в науке, то благодаря увлекательным романам и остроумным эссе навсегда покорил сердца миллионов любителей литературы по всему миру, приобщил массового читателя к высокой культуре. Эко - один из авторитетнейших экспертов ХХ-ХХI веков в области культурологии, этики, философии, тексты которого не теряют актуальности и сегодня. Все новые поколения читателей продолжают блуждать по лабиринтам сотворенной им вселенной. И его голос продолжает звучать со страниц его книг.

Вот, например, что говорил Умберто Эко о библиотеках (и о впервые посетившей его идее романа «Имя розы»):

«Атмосфера, царящая в библиотеке, также может способствовать возникновению этого чувства защищенности. Лучше всего, если обстановка в ней будет старинная, то есть все будет сделано из дерева. Лампы в стиле тех, что стоят в Национальной библиотеке, зеленого цвета. Сочетание каштанового и зеленого помогает создать эту особую атмосферу. Библиотека Торонто, совершенно современная (и по-своему удачная), не дает того ощущения защищенности, какое дает Йельская Мемориальная библиотека Стерлинга, залы в псевдоготическом стиле, целые этажи, обставленные мебелью XIX века. Помнится, идея убийства, совершенного в библиотеке в романе «Имя розы» пришла мне как раз в Йельской библиотеке Стерлинга. Когда я вечером работал в мезонине, мне казалось, что со мной может случиться все что угодно. Там нет лифта, чтобы подняться на мезонин, поэтому когда вы сидите там за столом, создается впечатление, что никто не сможет прийти вам на помощь. Ваш труп, засунутый под стеллаж, найдут лишь через много дней после преступления.»




 

Умберто Эко о книгах и чтении:

«Повсюду искал я покоя и в одном лишь месте обрел его – в углу, с книгою.»

«Любое чтение — проверка себя на способность прислушаться к недоговоренным подсказкам.»

«Поскольку вымышленная среда куда уютнее естественной, мы пытаемся читать жизнь так, будто она тоже является художественным произведением.»

«Чтение — это не прогулка за городом, во время которой случайно, то там, то сям, собирались лютики-цветочки поэзии, выросшей из навоза разложившейся структуры. Чтение — это подход к тексту как к единому живому и многоуровневому организму.»

«Мне бы, признаться, хотелось повстречать единорога, пробираясь через густой лес. Иначе какое удовольствие пробираться через густой лес?»

«Я считаю, что, помимо прочих важных эстетических соображений, мы читаем романы вот почему: они дарят нам уютное ощущение, будто мы оказались в мире, где понятие правды бесспорно, тогда как настоящий мир — место куда менее надёжное.»

«Ничто не порождает столько толкований, как бессмыслица.»

«Книга — как ложка, молоток, колесо или ножницы. После того, как они были изобретены, ничего лучшего уже не придумаешь. Вы не сделаете ложку лучше, чем она есть. […] Книга уже зарекомендовала себя, и непонятно, что может быть лучше нее для выполнения тех же функций. Возможно, будут как-то развиваться ее составляющие: скажем, страницы будут делаться не из бумаги. Но книга останется книгой.»

«Мы живем ради книг. Сладчайший из уделов в нашем беспорядочном, выродившемся мире.»

«Выдумывание новых миров в конечном счете приводит к изменению нашего.»




Об итальянском языке:

http://alleuropa.ru/?p=3696

«Любой поиск универсального языка начинается с описания недостатков естественного языка. Для примера, стоит посмотреть на Италию, где язык Данте родился как реакция на поиск универсального языка. В начале, говоря о поиске универсального языка, Данте имел в виду язык Адама и его характеристики. Но затем он сделал удивительное открытие: его собственный язык, тот язык, которой он создал для своей поэзии, должен был стать универсальным, и который действительно затем стал гражданским и национальным итальянским языком.
В то время как английский язык не был идеальным от рождения, но совершенствовался в повседневном практическом применении, итальянский язык появился в результате поисков универсального языка. Сегодня Италия говорит на языке, который был и остается языком лабораторий. Так как Италия не мононациональная страна, итальянский никогда не станет языком, на котором будут говорить все, кто живет в Италии, хотя по-прежнему он остается официальным языком прессы и телевидения.
Действительно, итальянский язык стал официальным относительно недавно. Позвольте напомнить, что не более, чем 100 лет назад Виктор Эммануил, объединивший Италию, после сражения под Сан Марино, произнес историческую фразу: «Сегодня мы дали австрийцам хорошее отпор». И сказал он это по-французски, потому что с женой и офицерами он всегда говорил по-французски, со своими солдатами он говорил на сленге, и только с самим Гарибальди — по-итальянски.»


О культуре и обществе:

«Вся мировая культура хочет одного — сделать бесконечность постижимой.»

«Существует и другая форма цензуры, которой мы с некоторых пор подвергаемся. Мы можем сохранить все книги на свете, все цифровые носители, все архивы, но если случится кризис цивилизации, в результате которого все языки, выбранные нами для сохранения этой огромной культуры, вдруг станут непереводимыми, то все это наследие окажется утраченным безвозвратно.»

«В нашем близком будущем перспектива качественного популизма – это телевидение или электронная сеть «Интернет», которые способны представить эмоциональную реакцию отобранной группы граждан как «суждение народа».»

«Вот к чему я призываю и нашу печать, и наших политических деятелей, пусть побольше вглядываются в мир и поменьше — в зеркало.»

«Я люблю телевидение и полагаю, что нет на свете ни одного серьёзного гуманитария, кто не любил бы смотреть телевизор. Возможно, я просто единственный, кто не боится признаться в этом.»





О будущем Европы:

«Европа не переплавляет, подобно США, и не находит политическое единство, превосходящее всевозможные языковые различия, так, как это происходит в Новом Свете. Цель новой Европы — движение к мультилингвизму; мы должны связывать наши надежды с многоязычной Европой. Цель Европы — найти политическое единство через многоязычие. Даже если было решено говорить на эсперанто в европейском парламенте и в аэропортах, тем не менее, многоязычие должно стать истинным единством Европы.

Европа должна стать землей переводчиков — людей, которые умеют глубоко вникать в исходный текст и обладают большой любовью к своему родному языку, в котором они пытаются искать синонимы. Такова идея Европы. Через перевод наш язык обогащается, но также становится более простым для понимания. В Европе, в которой больше нет франков и марок, но есть евро, по крайней мере, для меня, ничего не изменилось. Но это должна оставаться Европа, в которой, вы, находясь в Париже, будете находиться в Париже, а, находясь в Берлине, вы будете находиться в Берлине! В этих городах мы должны чувствовать две совершенно различных цивилизации, которые могут быть нам понятны и нами любимы.»



Источники:
http://seasons-project.ru/life/life-people/elena-kostyukovich-pro-umberto-jeko
http://www.philology.ru/literature3/lotman-98.htm
https://cyberleninka.ru/article/n/torskaya-kartina-mira-v-romane-u-eko-imya-rozy/viewer



sova

O parabolă iluministă despre Om


Acum 360 avea să se nască Daniel Defoe (data exactă nu se cunoaște, doar luna, septembrie) – scriitor, pamfletist, jurnalist englez. Critica literară i-a atribuit rolul prestigios de părinte al romanului englez. Anume acest calificativ a fost ales pentru titlul expoziției de carte, organizată de Biblioteca Națională a Republicii Moldova, în perioada 2 septembrie – 31 octombrie, dedicată ilustrului scriitor. Cel, care a dăruit lumii „Robinson Crusoe” –  eroul în sensul adevărat al cuvântului în lupta pentru supraviețuire. Revelația expoziției tocmai este colecția de cărți „Robinson Crusoe”, în diverse ediții, în original și în traduceri. Şi, nu mai puțin valoros este lotul impresionant de opere ale lui Defoe, precum şi lucrări dedicate lui, la fel în diverse limbi, inclusiv cea în care a creat autorul.






Daniel Defoe s-a manifestat ca scriitor după ce trăise o viață lungă şi zbuciumată de negustor, jurnalist, agent secret, contabil, fabricant. Chiar și revoluționar, pentru care a fost deseori țintuit la stâlpul infamiei și chiar deținut. A speculat cu acțiuni, a inițiat expediții militare. Defoe parcă a întrunit în sine spiritul timpurilor de dezvoltare vertiginoasă a capitalismului. Totuși, cu anii, înțelepciunea avea să tempereze această energie tumultoasă de întreprinzător, care s-a regăsit în beletristică.

    

A debutat ca scriitor aproape la 40 de ani cu o culegere de pamflete, în care îi era antrenată penița, cu titlul „Englezul get-beget”. Și abia în 1719 (practic, peste douăzeci de ani), apare romanul lui Defoe „Robinson Crusoe”. Au urmat o serie de biografii fictive, memorii și autobiografii, precum și alte romane care astăzi se asimilează într-un mod specific, pentru că proza lui Defoe este una eminamente ocazională – ea este mai degrabă documentară, cu instrucțiuni şi sfaturi prețioase pentru vremea în care a trăit, doar un exemplu în acest sens – cum să fie evitați pirații pe mare. Dar, cu „Robinson Crusoe” Defoe avea să-şi procure un loc stabil, de neclintit și de durată în istoria și cultura universală. Secretul este simplu: autorul a abordat teme care frământă veșnic omenirea: neputința omului în fața stihiei naturii, singurătatea, relația părinți-copii, răsplata pentru faptele făcute.

Pentru că, în pofida progresului care a înaintat cu pași rapizi, am rămas neputincioși în fața forței de neînvins a naturii. Asemeni valurilor atotputernice și distrugătoare, astăzi, spre exemplu, viruși ucigători ne aruncă în aceiași izolare robinsoniană, răstoarnă obiceiurile, deprinderile şi modul de viață obișnuit și ne impune să căutăm mijloace de adaptare la alte condiții. Şi cât de acut corelează actualmente cu trăirile noastre tema singurătății, or,  „Robinson Crusoe” este o odă adusă comunicării! Dar, și fără pandemii, carantine sau alte calamități, probabilitatea unui naufragiu în forma lui clasică nu a dispărut nicăieri, astfel că istoria lui Robinson va fi veșnică. Pentru că ea se poate întâmpla oricui şi oricând, iar frica de necunoscut încă ne scutură și ne face să trăim, împreună cu eroul, toată drama omului pus la grea încercare. O dovadă în favoarea actualității acestei teme sunt şi multiplele cicluri de emisiuni ale celor mai prestigioase televiziuni din lume, care ne învață cum să supraviețuim râmași tet-a-tet cu natura, departe de civilizație.


Iar „Robinson Crusoe” este un imn civilizației, în pofida faptului că eroul este rupt de aceasta. Narațiunea developează calea parcursă de om de la primitivism la progres. Omul care singur construiește civilizația. Nu înzădar criticul englez R. Fox avea să remarce că „Lumea lui Robinson este o lume reală, descrisă cu o înțelegere vie şi profundă a valorii obiectelor materiale”. Lumea materială se află în centrul atenției eroului şi autorul o descrie concret, detaliat. Exactitatea în descriere a creat iluzia unor evenimente reale, de parcă aceasta nu ar fi o narațiune inventată, dar o bucată din viață – nu degeaba chiar în titlu eroul declară că singur a scris povestea. Astfel, romanul îmbină veridicitatea cu care este ilustrat cadrul narațiunii şi convenționalitatea subiectului. Pentru că, romanul este, în fond, unul filosofic, o parabolă iluministă despre Om, care poate şi trebuie să supună natura. Astfel, Robinson Crusoe deschide galeria eroilor energici, activi, cu care a devenit ulterior bogată literatura europeană a perioadei iluministe.

    

 

Defoe nu se zgârcește la detalii nici în descrierea circumstanțelor, nici a trăirilor interioare ale eroului. Este silit să o facă în situația de singurătate a eroului, care nu poate fi dezvăluit cu mijloace precum interacțiunea cu alți eroi. Astfel, partea psihologică este un alt atu al narațiunii – eroul își analizează faptele, trăirile, se pocăiește, iar Biblia devine cartea lui de căpătâi. Autorul sugerează că, necazurile la care este supus sunt răsplata pentru păcatele sale, Robinson fiind, de fapt, un exploatator de robi, la fel şi pentru că nu şi-a ascultat tatăl (întâlnim aici afinități cu biografia lui Defore care a refuzat să fie preot la insistențele tatălui). O, de câte ori ni s-a întâmplat în viaţă să recunoaștem cu amărăciune că părinții au avut perfectă dreptate! Totuși, istoria cunoaște multe exemple când copiii au ales calea lor, au urmat propriile vise şi au devenit oameni celebri, unul dintre care este chiar Daniel Defoe.
Aceste aspecte ale romanului îi imprimă o notă filozofică despre înțelepciunea vieții care nu este niciodată univocă, căutarea adevărului, ideea că, totuși, cel mai bine omului îi reușește ceea pentru ce are vocație. Pentru că, până la urmă, Robinson Crusoe a ieșit învingător, nu pentru că a fost, în final, salvat. Dar pentru că a reușit, în condiții sălbatice, să ducă o viață disciplinată, cu norme omenești. „Robinson Crusoe” este un triumf al omenescului asupra circumstanțelor care predispun la degradare, al voinței și muncii asupra stihiei naturii, al setei de viață împotriva pesimismului și deznădejdii. În aceasta rezidă partea tare a narațiunii, valoarea ei. În lumea unde aurul nu are preț, iar pentru compania unui alt om ești gata să dai totul, la fel, pentru condițiile elementare de existență. Cu întreaga sa experiență – uneori de succes, alteori cu ghinion, uneori prosper, alteori falit, Defoe parcă ar spune – omului doar atât îi este suficient, restul este deșertăciune.

Deși ideea romanului a fost inspirată dintr-o istorie reală, de alte detalii Defoe nu a avut nevoie, servindu-i ampla experiență de viață și de activitate în cele mai diverse domenii, precum și spiritul de observațiile fascinant. Toate cunoștințele acumulate în timpul navigației maritime în calitate de comersant, şi anume, meteorologie, geografie, contabilitate, ținerea jurnalului de călătorie și altele, se reflectă în această narațiune. Precum și alte practici ale sale în descrierea epopeii trăită de erou pe insulă.

Totuși, nu trebuie să ne facem iluzii și să credem că, această carte care este o adevărată instrucțiune de supraviețuire, ne poate fi de folos în situații similare. Pentru că, stresați fiind, nu ne vom aminti nimic concret din învățămintele ei. Dar spiritul eroului care nu s-a dat bătut și tot ce a făcut a fost căutarea soluțiilor și mijloacelor de realizare a lor, ne va inspira și ne va ajuta nespus.

 

   

Tema omului care se opune circumstanțelor, nu se dă bătut și prin muncă se ridică asupra lor se va întâlni și în alte romane, precum “The Fortunes and Misfortunes of the Famous Moll Flanders”. Deși eroina este odioasă şi duce o viață depravată, cu obiceiuri antisociale (furturi, prostituție, trișări, interese și lipsa scrupulelor morale în relațiile cu oamenii), ea se distinge prin energie, tenacitate, hărnicie. Oricât de jos nu ar cădea, totdeauna găsește forțe pentru a începe totul de la început. Prin muncă, pe care Defoe, pur și simplu, o elogia și a avansat-o, pentru prima dată în literatura artistică, la rangul de temă centrală în beletristică. Or, căderi şi ridicări au fost cu brio în viața autorului, iar forța care l-a ajutat a fost munca și pozitivismul. „Am învățat să evaluez situația mea mai mult din partea bună a lucrurilor şi mai puțin din cea sumbră, afirma Defoe. Şi să ţin minte mai mult ce am avut, decât ceea ce nu îmi ajungea. Aceasta îmi aducea uneori un confort sufletesc de nedescris”. Şi în continuarea acestui gând: „toate lamentările noastre despre ceea ce ne lipsește au loc din cauza că nu suntem mulțumiți de ceea ce avem”.

   

O, cât de bine ar fi să ne întoarcem din nou cu fața la aceste valori eterne, în care omenescul este pe piedestal! Mai cu seamă în pericolul de a absolutiza postulatele diametral opuse ale marketingului modern, conform căror individul se dezvoltă doar dacă NU este mulțumit de sine şi de ceea ce are. Pentru că, într-o zi, se poate întâmpla ca „succesul” multrâvnit, poziția şi bunurile agonisite să fie pierdute. Şi doar bagajul spiritual nu îl poate lua nimeni omului. Comoară fără de preț care îl ajută să renască din cenușă, asemenea păsării Phoenix. Despre asta ne învață opera lui Defoe. Actuală mereu. Şi captivantă la lectură.

Nu ratați această ocazie, cu atât mai mult că vă propunem o minunată expoziție de carte cu genericul „Daniel Defoe – părintele romanului englez”, în perioada 2 septembrie – 31 octombrie 2020, în sala „Literaturile lumii” a BNRM. Vă așteptăm cu mult drag!


Autorul textului : Lidia MELNIC







sova

Жизнь и необыкновенные приключения Даниэля Дефо




Один только список его сочинений составляет увесистый том… Всех его книг, как кирпичей, хватило бы на постамент для памятника, ну а туда, на самый верх, поднялась бы только одна фигура. Нет, и не он сам. Человек в странном одеянии, в козлиной шапке и с мохнатым зонтиком стоял бы там, будто на холме, оглядывая окрестности внимательным взглядом моряка. Это даже не персонаж из книги, а нечто большее – символ человеческой выдержки перед лицом немыслимых обстоятельств. Из книги он, сбросив прах переплета, вернулся обратно в жизнь.
(Д. М. Урнов)
     

К 360-летнему юбилею знаменитого английского писателя Даниэля ДЕФО (1660-1731), создателя бессмертного Робинзона Крузо, отдел Литературы мира Национальной библиотеки Республики Молдова организует книжную выставку «Даниэль Дефо – основоположник английского романа», на которой представлены более 60 книг: монографии о жизни и творчестве Дефо, издания основных его произведений на английском языке и в переводах на румынский, русский, французский, польский и немецкий языки.

Точная дата рождения Даниэля Дефо неизвестна. По одной из версий он родился в сентябре 1660 года.
Блестящий публицист и плодовитый литератор, Даниэль Дефо подарил читателям полтысячи книг, статей, памфлетов, в которых затронул широчайшую палитру тем. Дефо писал о политике, религии, экономике, психологии, стоял у истоков экономической журналистики, был пропагандистом буржуазного здравомыслия, ратовал за свободу слова и религиозного самоопределения. Но главное – Даниель Дефо, родоначальник европейского романа нового времени, один из предтеч реализма, подарил человечеству увлекательный роман о Робинзоне Крузо, по мотивам которого написаны десятки романов и повестей, сняты фильмы и сериалы. Роман Дефо породил особую разновидность мировой приключенческой литературы, получившую название «робинзонада».

 


Робинзон Крузо. Мы знаем это имя с детства. Для многих из нас встреча с героем осталась одним из самых незабываемых впечатлений. И разве можно не запомнить повести о человеке, который оказался один во всем мире, беззащитным перед лицом опасности, беспомощным среди дикой природы. С каким волнением читался его простой и правдивый рассказ о том, как он боролся за свою жизнь, как напрягал силы в неравной борьбе против могучих сил природы. Этот обыкновенный человек делал обыкновенные вещи – охотился, собирал плоды, строил хижину, делал лодку, - а нам все, что он делал, представлялось необыкновенным! Мы сживались с героем, и никому из нас он не казался выдуманным. Он оставался в нашей памяти как пример человеческого трудолюбия и мужества. Таким вошел Робинзон Крузо в сознание людей. Он перестал быть книжным персонажем. Его имя вызывает у нас воспоминание не о печатных страницах, на которых оно впервые встретилось нам. Мы знаем Робинзона Крузо как живого человека. Мы видим пустынный берег, на который его выбросило волнами, дикий остров, исхоженный им вдоль и поперек. Где-то в глубине нашего сердца запечатлелись страхи и надежды, пережитые им. Да, Робинзон Крузо принадлежит к числу тех героев, которые были вызваны к жизни творческим воображением писателя и обрели свое независимое существование. Такие герои живут как символ, как воплощение качеств, извечно присущих людям.
Проверьте свои впечатления, и вы убедитесь в том, что, собственно, мало что помнится из многочисленных приключений Робинзона, но сам он стоит перед вами как живой, в одежде из козлиных шкур и с ружьем через плечо. И вы знаете только то, что этот человек все время что-то делал, без конца боролся против новых и новых трудностей, терпеливо и упорно добивался своего.


 

Не будет преувеличением, если мы скажем, что значительная часть читателей знакома с Робинзоном не по тому подлинному рассказу, который написал Даниэль Дефо. Почти всякий из нас помнит тонкую книжку, напечатанную крупными буквами, с рисунками, изображающими Робинзона, когда он обходит свой остров, строит хижину, долбит ствол дерева, чтобы превратить его в лодку. Далеко не все читатели обращаются затем к подлинному повествованию Дефо... Между тем книга писалась не для детей. Когда она появилась на свет, ею зачитывались взрослые, и не только те, в ком сохранялась юношеская жажда необычного, но и зрелые умом люди, выдающиеся мыслители. Люди самых разных вкусов и интересов находили нечто значительное в незамысловатом, казалось бы, повествовании Дефо. «Робинзон Крузо» вобрал в себя философию своего времени и, в свою очередь, послужил истоком для глубокомысленных философских и социальных теорий. Книга Дефо оказала заметное влияние на общественную мысль XVIII столетия. Философы увидели в ней выражение определенной концепции отношения человека к окружающему миру. Политические экономисты основывали на примере Робинзона теорию возникновения производства. Педагоги разрабатывали теорию воспитания, опираясь на жизненный опыт Робинзона Крузо...

Дефо не мог даже предположить, когда он писал свою книгу, что ее появление на свет произведет революцию в литературе. А так оно и случилось. «Робинзон Крузо» - исключительно важная веха в развитии мировой литературы. Дефо заслужил звание отца английского и всего европейского романа. Именно с «Робинзона Крузо» начинается история этого жанра в литературе нового времени. У Дефо были предшественники (и среди них писатель несомненно более гениальный, чем Дефо, - Сервантес), но их работа только расчищала почву для возникновения нового вида литературы. Дефо был тем писателем, который утвердил роман как основную повествовательную форму в литературе нового времени.
Когда Дефо писал «Робинзона Крузо», он меньше всего помышлял о славе. Книга вышла даже без обозначения имени автора. Дефо выдал свое произведение за подлинные мемуары Робинзона, якобы написанные им самим. Слава сама пришла к Дефо. Как это нередко бывает, она пришла поздно, уже после смерти писателя, и он, все жизнь добивавшийся известности и положения разными другими путями, так и не узнал, что составило его самый богатый вклад в духовную сокровищницу человечества.


   


Сложен был жизненный путь Даниэля Дефо. Он отнюдь не жаждал, чтобы все подробности его многообразной деятельности получили известность. Активно участвуя в общественно-политической жизни своего времени, он не всегда выступал на авансцене. Часто деятельность его была такой, что ему приходилось оставаться в тени. Друзей он, кажется, не имел. Зато врагов у него было великое множество. Живя отнюдь не на необитаемом острове, он был подобен своим одиночеством герою, которого так выразительно описал в своей книге.



Враги всячески чернили его. Защищаясь от их нападок, Дефо в разных публицистических произведениях стремился выставить себя человеком, не заслужившим обвинений, которые возводились на него. Дефо хотел, чтобы в сознании общества его образ был незапятнанным. Но общество не очень интересовалось его личностью. После его смерти он быстро был предан забвению. А книга его продолжала жить, обретая все большую популярность. И тогда вспомнили о ее авторе.
Первая биография Дефо появилась полвека спустя после смерти писателя. Но многое осталось неизвестным публике. И только в первой половине XIX столетия действительные контуры жизненного пути Дефо были воссозданы его биографами. Тогда открылось, что жизнь Даниэля Дефо, автора многих книг о приключениях, сама оказалась историей необыкновенных происшествий, какие редко приходятся на долю одного человека.

 

Дефо не похож на тех писателей, которые горели единой страстью к искусству. Само по себе искусство его интересовало, пожалуй, менее всего. Он был человек весьма практичный и необыкновенно жизнедеятельный. Дефо жил в обстановке складывающегося буржуазного общества. Выходец из непривилегированной части общества, он сознавал, что для людей его класса настала пора, когда они энергией и трудом могут завоевать себе достойное положение в обществе. Для этого надо быть прежде всего богатым, и Дефо всю жизнь неустанно пекся о приумножении своих доходов. Он торговал, занимался спекуляциями, даже в литературной деятельности видел один из источников дохода. Но Дефо не принадлежал к числу тех людей, чьи интересы ограничиваются устройством своей личной жизни. Он постоянно думал о том, как наилучшим образом организовать жизнь всего общества. Не было такого вопроса экономической, политической и культурной жизни Англии начала XVIII века, мимо которого Дефо прошел бы равнодушно.
В натуре Дефо не было ничего поэтического. Он был сыном весьма практического века, человеком трезво рассудочным, даже расчетливым. Но если его увлекала какая-нибудь идея, он фанатически отдавался ей, а энергия его была столь неудержимой, что он нередко совершал поступки, входившие в прямое противоречие с его рассудительностью. Большое место в интересах Дефо занимали вопросы вероисповедания. Нельзя, однако, не зам
етить, что, хотя чуть ли не на каждой странице своих сочинений Дефо клянется именем божьим, тем не менее он не принадлежал к числу людей, для которых вера есть потребность души. Дефо очень рассудочен в своей религиозности. Под знаменем религии Дефо боролся за большую свободу в общественно-политических установлениях, за создание более справедливых отношений между людьми, за утверждение нравственных правил, отвечающих достоинству человека. Был ли сам Дефо в достаточной мере нравственным, чтобы иметь право поучать морали, как он это делал на протяжении почти всей своей жизни? Факты биографии Дефо свидетельствуют о том, что его никак нельзя считать человеком безупречным. Более того: ряд его поступков встречает осуждение со стороны биографов. Едва ли нужно идеализировать автора «Робинзона Крузо». Более правильно будет попытаться понять человека и писателя Дефо таким, каким он был на самом деле. Если мы считаем величайшей заслугой Дефо-писателя его реализм, то не будет ли самым верным, если мы подойдем реалистически к Дефо-человеку?..

---------------------------

Как рассказать о писателе, в жизни и книгах которого факт не отличишь от вымысла?

О Дефо говорили и говорят, что если бы он описал свою жизнь, то получилась бы книга, достойная его романов – авантюрных. В таком случае естественно допустить, что и автобиография Дефо разделила бы участь его книг. Они преимущественно стали чтением историков, а «Приключения Робинзона Крузо» для большинства сократились по объему и содержанию до варианта детского. А ведь за пятьдесят лет литературной деятельности из семидесяти всей жизни он:

издавал газеты: в пользу короля, против короля, в пользу вигов против тори, в пользу тори против вигов, как бы против вигов в их же пользу, будто против тори (с их благословения) и – от своего собственного имени (не называя имени);

писал памфлеты: против католиков в пользу англикан, против англикан в пользу диссентеров и – против себя самого (в защиту себя самого);
выдвигал проекты: по торговле, мореплаванию, разведению скота, образованию, стекольному делу, улучшению нравов и о том, как следует составлять проекты;
составлял отчеты: об урагане, чуме, парламентских дебатах и – о появлении призрака;
сообщал о событиях в Англии, во Франции, в России, в Америке, в Индии и – на Луне;
опубликовал романы-исповеди от лица моряка, заброшенного на необитаемый остров, глухонемого, мальчика, выросшего сиротой, воина-наемника, потаскухи среднего разбора, пирата, потаскухи высшего разряда, разбойника с большой дороги и еще ряда лиц (за исключением своего собственного);
написал истории пиратов, Карла XII, воссоединения Англии и Шотландии, Петра I и, наконец, полную историю привидений.

Выходец из семьи купца-пуританина, получил образование в пуританской духовной академии, занимался коммерцией, был виноторговцем, журналистом, политиком, секретным агентом правительства. Дефо был сторонником власти буржуазии, предлагал политические и экономические реформы («Опыт о проектах», 1697), давал практические и моральные советы буржуазии («Совершенный британский негоциант», 1726–1727), писал брошюры в защиту свободы слова и вероисповеданий. За памфлет в защиту веротерпимости «Кратчайший способ расправы с диссидентами» (1702) был приговорен к наказанию у позорного столба, но публикация памфлета «Гимн позорному столбу» (1702) привела к тому, что наказание превратилось в триумф Дефо: лондонцы забросали его цветами.



Журналистская деятельность Дефо повлияла на стиль его романов — простой и ясный, реалистичный, без литературных излишеств, имитирующий документальность дневников и писем (отсюда использование писателем повествования от первого лица). В творчестве Дефо складывается новый тип романа. В зародыше обнаруживаются формы, которые впоследствии обретут жанровую определенность. Так и у Дефо: в «Дневнике чумного года» (1722) о чуме в Лондоне можно увидеть прообраз исторического романа, в «Капитане Сингльтоне» (1720) и «Истории полковника Жака» (1722) — прообраз приключенческого романа, в «Молль Флендерс» (1722) и «Роксане» (1724) — прообраз социально-психологического и уголовного романа, как и в «Жизни и деяниях Джонатана Уайльда» (1725) — книге, посвященной реальному, а не вымышленному лицу, одному из самых знаменитых лондонских преступников (на нее впоследствии ответил Г. Филдинг своим сатирическим романом «История жизни и смерти Джонатана Уайльда Великого»).

В «Робинзоне Крузо» (3 тома, 1719–1720) Дефо создает новую жанровую форму романа, отказавшись от использования популярных схем плутовского и галантно-героического романов. Новизна заключалась прежде всего в создании иллюзии документальности. «Я родился в 1632 году, в городе Йорке, в зажиточной семье иностранного происхождения: мой отец был родом из Бремена и обосновался сначала в Булле», — так начинается роман, где первое лицо рассказчика, простота и обыденность слога, даты, имена, факты призваны подчеркнуть дневниковый характер повествования, а следовательно, его правдивость. Для английских читателей начала XVIII века это было важно. Они довольно холодно относились к придуманным сюжетам, видя в них стремление писателей обмануть доверчивого читателя. Вместе с тем столь реально представленная Дефо жизнь Робинзона Крузо на необитаемом острове — это одновременно и рассказ о жизни человечества, прошедшего путь от дикости до цивилизации (в XX веке этот прием использует Д. Джойс в «Улиссе»). Именно естественное состояние Робинзона воспитывает его, подчеркивается в романе, породившем многочисленные робинзонады в европейской литературе последующих веков.
Роман становится гимном труду (прежде всего физическому), прославляет оптимизм и стойкость перед лицом любых трудностей. Руссо в своем педагогическом романе «Эмиль, или О воспитании» утверждал, что юноша не должен читать ничего, кроме «Робинзона Крузо».

        

Время «работало» над книгой Дефо так же, как преобразовал он сам реальный случай. От века к веку Робинзон рос, становясь фигурой символической.
«Робинзонада» необычайно разрослась после того, как книгу о Робинзоне прочел и истолковал по-своему выдающийся французский мыслитель Руссо (1762), один из тех, кто своими идеями подготовил Великую французскую буржуазную революцию, совершившуюся на исходе XVIII столетия под лозунгами свободы, равенства, братства. Роман Дефо сыграл роль в этой подготовке. Идея добротности человека, его воли к труду и преобразованию мира была подкреплена как примером в том числе и книгой о человеке на острове.

Книга Дефо живет все той же полной жизнью в руках читателей разных возрастов, континентов, профессий. Конечно, появились с тех пор и капитан Немо, и невидимка-изобретатель, и героические авиаторы, однако и на них заметна тень, отбрасываемая все той же фигурой, которая меряет дни зарубками на столбе или бежит в страхе от следа на песке. Тень от фигуры Робинзона, падающая на всю последующую литературу о приключениях, поисках, о достижении новых рубежей, потому так длинна, что, если мерить масштабами истории, Западная Европа еще не вышла из полосы «нового времени», начавшегося с буржуазных революций XVII столетия. Огромный пласт, как обвал, ушел в пропасть истории прямо за плечами у Робинзона – века феодализма. А перед ним будущее, остающееся и теперь современностью.
Миновала с тех пор не одна эпоха великих открытий, новые рубежи завоевало человечество, проявив невиданное мужество и упорство, и все же шел ли человек к полюсу, штурмовал небо, за ним скользила тень странной фигуры с мохнатым зонтиком и в остроконечной шапке. Книга о Робинзоне завершила многовековую эпоху, постигшую, что Земля – шар и что по ту сторону морского простора лежит еще один свет. Литературе требуется время, и она еще освоит и воплотит через личность какого-то нового Робинзона овладение океаном небесным или же проникновение в тайны времени и вещества.





Источники:
Аникст, Александр. Даниэль Дефо: Очерк жизни и творчества. – М.: Детгиз 1957.
Урнов, Дмитрий. Дефо. – М.: Молодая гвардия, 1990. – (ЖЗЛ).

https://www.rewizor.ru/literature/reviews/daniel-defo-osnovopolojnik-janra-romana/
http://www.world-shake.ru/ru/Encyclopaedia/3695.html







sova

ХРОНИКИ РЭЯ БРЭДБЕРИ

     
                    
22 августа 2020 года исполняется 100 лет мэтру фантастики, одному из лучших писателей-фантастов и основоположнику многих традиций жанра Рэю Брэдбери (22 августа 1920-5 июня 2012). Отдел “Literaturile lumii” приглашает посетить книжную выставку “Ray Bradbury în căutarea misterului vieții”, посвященную этой знаменательной дате.
На выставке представлены издания на языке оригинала, а также французском, русском, румынском языках из фонда НБРМ. Читатели могут познакомиться с такими известными произведениями, как «451 градус по Фаренгейту», «Вино из одуванчиков», «Марсианские хроники», «Лето, прощай», «Короткие рассказы» и др.
         
       

«Жюль Верн был моим отцом. Уэллс — мудрым дядюшкой. Эдгар Аллан По приходился мне двоюродным братом; он как летучая мышь — вечно обитал у нас на тёмном чердаке. Флэш Гордон и Бак Роджерс — мои братья и товарищи. Вот вам и вся моя родня. Ещё добавлю, что моей матерью, по всей вероятности, была Мэри Уоллстонкрафт Шелли, создательница «Франкенштейна». Ну кем я ещё мог стать, как не писателем-фантастом при такой семейке».

                   
     

         
РЭЙМОНД ДУГЛАС «РЭЙ» БРЭДБЕРИ — американский писатель-фантаст. Критики относят некоторые его произведения к магическому реализму.
Рэй Брэдбери родился 22 августа 1920 года в городе Уокиган, штат Иллинойс. Второе имя — Дуглас — он получил в честь знаменитого актёра того времени Дугласа Фэрбенкса. Отец — Леонард Сполдинг Брэдбери (потомок англичан-первопоселенцев). Мать — Мари Эстер Моберг, шведка по происхождению.
В 1934 году семья Брэдбери перебирается в Лос-Анджелес, где Рэй и прожил всю свою жизнь. Детство и юношество писателя прошли во времена Великой депрессии, средств на университетское образование у него не было, тем не менее, приняв едва ли не в 12 лет решение стать писателем, Рэй с завидным упорством ему следовал, никогда не задумываясь об иной профессии. Будучи молодым, он продавал газеты, затем несколько лет жил за счёт жены, пока в 1950 году наконец не было опубликовано первое его крупное произведение — «Марсианские хроники». Затем после написания в 1953 году романа «451 градус по Фаренгейту» и публикации в первых номерах журнала «Playboy» его слава разрослась до всемирной.
Рэя Брэдбери часто называют мэтром фантастики, одним из лучших писателей-фантастов и основоположником многих традиций жанра. Фактически же Брэдбери не является фантастом, так как его творчество следует отнести к «большой», внежанровой литературе, да и истинно фантастических произведений у него лишь малая доля.

Рэй Брэдбери торгует газетами на углу Олимпик и Нортон в Лос–Анджелесе, 1938 год. Ещё не существуют ни «Вино из одуванчиков», ни «Марсианские хроники», ни «451 по Фаренгейту», Монтэг ещё не встретил Клариссу и марсианина ещё не разорвали на части любящие до смерти. Пока ему восемнадцать лет, и он продаёт газеты, чтобы оплачивать аренду пишущей машинки в Библиотеке Пауэлла Калифорнийского университета из расчёта 10$ за полчаса.
Произведения Брэдбери в большинстве своём — это короткие рассказы неразвлекательного характера, содержащие короткие зарисовки, сводящиеся к остродраматическим, психологическим моментам, построенные в основном на диалогах, монологах, размышлениях героев. Несмотря на явный талант к придумыванию различных сюжетов, зачастую занимательных и оригинальных, писатель часто ограничивается бессюжетными зарисовками, очень метафоричными, полными скрытого смысла или же не несущими определённой смысловой нагрузки вообще. И даже в хорошо «скроенных» произведениях Брэдбери может легко оборвать повествование, уйти от подробностей, оставив действие в момент острого накала страстей. Также практически ни в одном произведении писателя не удастся уличить в морализаторстве и навязывании своей точки зрения: в 99% произведений автор остаётся «за кадром». Ситуация может развиваться сколь угодно пристрастно, но никогда Брэдбери не приведёт читателя к выводу. Словно бы он видит свою задачу в том, чтобы взволновать читателя, обострить ситуацию и уйти, оставив его размышлять за книгой.

  
И если от иных своих творческих принципов Брэдбери и отходил, то его «язык», то есть способы изложения образов, мыслей, практически никогда не менялся. Характерные черты его языка — это «акварельность», минимум деталей, описаний, подробностей, действий. Имеет место даже не столько фантастичность (отсутствие реалистичности), сколько пренебрежение значением правдоподобия. Эта черта касается и сюжетов (фантастичность легко уживается со сказочностью, детектив с мелодрамой, сметая рамки жанров), и языка: Брэдбери пренебрегает описаниями мест действий, внешности героев, именами, датами, цифрами. Естественно, в его произведениях не встретить технических подробностей и вымысла в технической сфере.
                                    
Соответственно, не возводя сюжетную основу в абсолют, Брэдбери легко меняет стили и жанры своих произведений. В рассказах одного и того же года написания легко можно встретить и фантастику, и мелодраму, и детектив, и фэнтези, и исторические зарисовки и т. д.
Насколько можно судить по эссе и интервью, Брэдбери проповедует литературу чувств, а не мыслей. Эмоций, а не действий. Состояний, а не событий.
В молодости он однажды сжёг все свои неудачные слабые рассказы, устроив грандиозный костёр у себя на участке. «Сжёг два миллиона слов», — говорил он грустно. Это зрелище легло потом в основу его дебютного романа «451 градус по Фаренгейту» о сжигании книг и рассказа на эту же тему.
       
 

Творчество Брэдбери противоположно классической сюжетной короткой прозе с интригой и ударной концовкой. Если читатель ждёт развлечений и интриги, он, скорее всего, будет разочарован. Интересно, что такие рассказы настроения, чувства-зарисовки, в которых живёт и сам автор, более близки зрелому читателю. Большинство поклонников Брэдбери — люди среднего и пожилого возраста. Сам мэтр слывет в кругу своих коллег, американских писателей-фантастов, «старым добрым сказочником», отношение к которому очень уважительное.
Брэдбери ратует за духовные ценности и прежде всего за фантазию, творчество. Едва ли не высшей ценностью Брэдбери объявляет внутренний мир человека, его мировоззрение, фантазию. Способность человека чувствовать, сопереживать писатель признаёт главным качеством.

   
Также в своих произведениях сочувствует прежде всего людям искусства (и даже больше — его ценителям), нежели всем прочим. Зачастую при этом на страницах своих книг Брэдбери жестоко расправляется с «врагами» — чёрствыми людьми, лишёнными фантазии, мещанами, чиновниками, политиками — теми, кто препятствует нормальной жизни творческих людей, самовыражению, общению, кто сводит культуру к условностям, массовости, стандартизации, делает жизнь сухой, скучной, духовно бедной, пресной.

                     


https://www.livelib.ru/author/15152-rej-bredberi