Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

sova

«Что значит знать» в «Имени розы»



Ровно 40 лет назад профессор семиотики Болонского университета, крупный историк-медиевист Умберто Эко заявил о себе и как романист. Его первый роман «Имя розы» сразу стал классическим, его успех не смогли затмить даже последующие романы того же автора. Не претендуя на полноту анализа, не пытаясь разъяснить, «что хотел сказать автор», попробуем всё же понять: чем же эта книга так поразила читателей, что мы сами в ней видим сегодня?

Конечно, детективный сюжет. Конечно, образ библиотеки, созданной «для защиты собранных здесь книг», а теперь живущей «для их погребения» (Эко 2006: 500). Конечно, отношения между знатоками («…в эпоху Бэкона общность церковников и общность учёных совпадали»с.251) и «простецами». Конечно, многое другое. Но самое интересное — рассуждения героев о том, «что значит знать» и можно ли в этом мире вообще что-нибудь знать.

Время Умберто Эко было временем кризиса модернизма. Это мировоззрение сложилось уже к XVII веку и восторжествовало в век Просвещения и великих революций. В основе его — философия рационализма, основа всей философии Нового и Новейшего времени, с её признанием разума главной способностью человека. Отсюда вытекают и остальные черты модернизма:

  1. Объективность мира и способность разума его познать.

  2. Взгляд на человека как на существо, прежде всего, разумное — то есть подчинение чувств и воли контролю разума.

  3. Одновариантность разума. Разумным признавалось лишь суждение, основанное на аристотелевской формальной логике и доказанных (или, по меньшей мере, общепризнанных) фактах. Поэтому считалось: если суждение разумно, то в итоге с ним придётся согласиться любому непредвзятому человеку.

  4. Отсюда вытекает то, что можно назвать «просветительским фанатизмом». Хотя просветители призывали к терпимости, но их собственная терпимость была весьма ограниченной, хотя пределы её могли быть различными. Вспомним грибоедовского Чацкого, считавшего глупцами всех, кто с ним хоть в чём-то не был согласен. В любом случае точка зрения, отрицающая хотя бы один из принципов рационализма, не признавалась равноправной.

  5. Отрицание прошлого (в том числе и традиции) как недостаточно разумного.

  6. Культ прогресса как высшей ценности.

  7. Прагматизм (культ практической пользы).

  8. Централизованное государство, подчиняющее частные интересы (порой неразумные или своекорыстные) продуманной гармонии.

  9. Что касается формы этого государства, то рационалисты далеко не всегда были революционерами. Начинали они с идеи просвещённой монархии, но готовы были и к просвещённой диктатуре. Постепенно, однако, они остановились на демократической республике, при которой таланту, в каком бы слое общества он ни родился, легче всего себя проявить.

  10. Требования социальных реформ, основанных на разумном плане (то есть политическое действие, ставящее своей целью утопию).

  11. Требование к правящей элите — быть прежде всего мыслящей (а не наследственной, воинской или денежной). От Платона до Вольтера и Дидро такую элиту называли «философами», а с 1860х годов — интеллигенцией.

  12. Сциентизм, то есть культ науки как силы, способной разрешить основные проблемы современности. Даже марксисты, отвергая претензии технократов, настаивали, что их идеология сама по себе научна. Широко известна фраза Ф. Энгельса о социализме, ставшем наукой и требующем изучения.

  13. В связи с этим — признание научной идеологии как единственно приемлемой. Религия, мистика, традиция — всё это признавалось следствиями либо глупости, либо сознательного мошенничества. В рациональном мире будущего таким явлениям не было места. Вплоть до конца XIX века учёные в основном не отрицали существования Бога (правда, не включали его в свои рассуждения — как слишком неопределённый фактор), но при этом были противниками любой из существующих церквей.

  14. Ускоренное техническое развитие, перевес естественнонаучных знаний над гуманитарными.

  15. Лидерство наиболее развитых стран, идущих в авангарде прогресса, по отношению  более отсталым, вплоть до принудительного экспорта капитализма и демократии.

Вся эта система опиралась на экономический фундамент, создаваемый капитализмом. Однако в XX веке вся мировая система, выстроенная европейцами на этой основе, пережила жесточайший кризис, не завершившийся до сих пор. Выяснилось следующее:

  1. Хотя против объективности мира невозможны никакие осмысленные возражения, но его полное познание оказалось недостижимым — хотя бы потому, что реальность бесконечна во всех своих проявлениях, а возможности человека ограничены. Нередки случаи, когда даже всё научное сообщество общими усилиями познаёт истину лишь тогда, когда она уже перестаёт быть актуальной. Например, даже если полное понимание законов современного общества будет достигнуто, но уже не при нашей жизни, — это значит, что нам-то придётся до самой смерти действовать в обстановке неполного (а то и неверного) знания.

  2. Человек оказался не только рациональным существом, эмоции и воля не пожелали уступить своё законное место (осознанием этого факта и стал фрейдизм). Даже в самом мышлении и поведении людей обнаружилось много черт, в принципе не поддающихся рационализации.

  3. Оказалось, что по многим вопросам возможно несколько одинаково логичных решений. Больше того, европейская логика, лежащая в основе понятия рациональности, оказалась не только ограниченной (что потребовало дополнить её диалектикой), но и не единственно возможной.

  4. Непримиримость рационализма привела к расколу его сторонников. Там, где они оказывались у власти, дело могло доходить и до государственного террора под флагом «единственно верного учения».

  5. Общество без традиций оказалось неустойчивым и неспособным к саморегуляции. Это особенно заметно именно там, где местные традиции были сильно подорваны модернизацией (Россия — классический пример со времён Петра Великого).

  6. Прогресс, решив старые проблемы, породил новые, до сих пор не имеющие ответа. Выяснилось, что прогресс возможен в разных направлениях, плохо совместимых друг с другом.

  7. Прагматизм вылился в то, что сейчас называют «бездуховностью», и оказался непригоден как раз для интеллигенции, по определению приносящей личные интересы в жертву идеям.

  8. Разумное централизованное управление дошло до крайности — до тоталитаризма. Более того, оказалось, что демократия и рациональность несовместимы, поскольку демократия предоставляет слово в политике всем гражданам, независимо от того, насколько они разумны и осознают ли они последствия своих политических решений.

  9. Идеи просвещения и демократии оказались противоречащими друг другу. Поскольку при демократии все граждане обладают равными правами, то по закону гражданин не обязан быть просвещённым, если сам того не желает. Больше того, при голосовании побеждает не более разумное мнение, а то, за которое подано больше голосов. На определённом этапе любой революции XVIII–XX веко можно обнаружить схожую картину: шок революционеров, внезапно обнаруживающих, что «молчаливое большинство», от имени которого они выступили, на самом деле не поддерживает их программу.

  10. Практическое осуществление утопий выявило их недостатки. Прежде всего, оказалось, что ни один план переустройства общества не может быть пригоден для всех его членов без исключения.

  11. Интеллигенция оказалась не единой, напротив — разделённой на множество враждующих кружков. Более того, оказалось, что иначе и быть не может, поскольку речь идёт о людях, сделавших своей профессией развитие и продвижение борющихся друг с другом идей. Споры о том, что разумно, а что нет, в вопросах, затрагивающих человека и общество, сплошь и рядом приводят не к торжеству одной из точек зрения (если только они не выходят из сферы полемики в сферу расправы над соперниками), а лишь конкретизируют позиции всех борющихся лагерей.

  12. Основания научного знания (казалось бы, незыблемые со времён Галилея, Бэкона и Ньютона) оказались шаткими. После появления теории относительности и квантовой механики стало гораздо труднее провести чёткую границу между научным и ненаучным мышлением. Кроме того, обществу, столкнувшемуся с угрозой тоталитаризма (а тем более — ставшему его жертвой), пришлось вплотную заняться вопросом: какую роль в этом процессе сыграла наука?

  13. Научному сознанию так и не удалось вытеснить иррационализм и религию. Больше того, чем строже очерчивались правила научного метода, тем яснее становилось, что не всякий вопрос поддаётся научному решению. И прежде всего это касается вопроса о ценностях: они-то не могут быть проверены экспериментальным методом (единственным, который признаёт наука), они выбираются на других основаниях. В частности, «научная идеология» оказалась противоречием в определении: законы, по которым строится научный и идеологический текст, принципиально различны. Кроме того, выяснилось, что у иррациональных форм сознания (включая религию и даже мистику) есть жизненно важные для человека функции, которые наука не может взять на себя, не перестав при этом быть наукой. С другой стороны, пример учёных-священников — таких, как Жорж Леметр, автор идеи «Большого Взрыва», или основоположник генетики Грегор Мендель, или П. Тейяр де Шарден, или П. А. Флоренский, — показал, что между наукой и религией нет непримиримого антагонизма, они могут совмещаться в одной голове. Не случайно основатели позитивизма — К.А. де Сен-Симон и его ученик О. Конт — во вненаучной сфере оказались мистиками.

  14. Поспешное техническое развитие начало угрожать биосфере в масштабах всей планеты. Это поставило вопрос не только о «человеческом измерении прогресса», но и о том, вправе ли учёные и техники решать от имени всего человечества вопросы, касающиеся тех, кто их на это не уполномочил.

  15. Наконец, мировые войны покончили с мировым лидерством Европы. Идея стран, идущих в авангарде прогресса и тянущих за собой весь остальной мир, обернулась теперь против старого континента, вынужденного защищаться от новых держав, от США до Китая и «малых драконов».


В итоге позиции рационализма оказались подорваны. Вновь встал вопрос, висевший ещё над письменным столом Монтеня: Que sais-je?«А что я знаю?»
Всё это и вызвало к жизни критическое течение, взявшееся пересмотреть наследие всего Модерна. Само его название — «постмодернизм» — показывает, что его участники лучше знают то, что они критикуют, чем то, чего добиваются. Нападая на рационализм по всем перечисленным пунктам, постмодернизм не смог создать новую целостную картину мира — больше того, пришёл к выводу, что такая картина и невозможна.

Польский социолог Стефан Старчевский дал краткое описание сущности постмодернизма: «отрицание объективности истины, добра и красоты» [1]. С. П. Капица (2002: 8) отмечает, что «…постмодернизм стал привлекать всё больше некритически мыслящих сторонников, превращаясь, как и на Западе, в моду философствования, метко названной эстетствующим иррационализмом» (выделено мной — Л.М.). Л. С. Клейн в своей «Истории антропологических учений» приводит целую систему антитез Модерна и Постмодерна:
«Вместо научного объяснения — интуитивное понимание, вместо рациональности — иррациональное движение души, вместо конструктивных планов — деконструкция, вместо логики — метафора, вместо аргументов — риторика, вместо исследования — спектакль, вместо серьёзной науки — откровенная игра».

Впрочем, говоря о постмодернизме, следует различать его основы и неизбежно сопутствующую любым новым идеям накипь. В наши дни к постмодернизму относят любое произведение, в котором аргументы заменяются парадоксами, научный анализ подменяется, по выражению Марка Твена, «фосфоресцирующим интеллектуальным туманом, выдающим себя за ясность мысли», а строгие выводы подменяются эстетическими рассуждениями в духе «можно и так считать». Однако не забудем, что все эти черты не появились лишь в эпоху постмодернизма. Дурная литература и дурная наука, притязания рождённых ползать на то, чтобы летать, — всё это появилось на свет вместе с самим письменным словом. Постмодернизм лишь объединил эти явления, до тех пор разрозненные. Однако у него есть и весьма серьёзные корни, от которых нельзя просто отмахнуться. В высшей степени характерно для нынешнего умонастроения, что внятнее всего их выражают не профессиональные философы, язык которых словно специально дурачит читателя (Делёз и Гваттари, Лакан, Деррида, Бодрийяр), а писатели, и прежде всего — как раз Умберто Эко в «Имени розы».
Корни постмодернизма уходят в саму культуру Модерна. Вот они:

  • позитивизм, особенно махизм, с его убеждением, что постижимый порядок может существовать в голове исследователя, но не в мире (Эко 2006: 254);

  • философия языка — от фарисеев до структуралистов, включая и «В начале было Слово», и схоластику, и Шлейермахера, и Витгенштейна;

  • герменевтика — часть той же философии языка;

  • структурализм (не только языковый), причём постмодернисты и продолжают его традиции, и отталкиваются от них;

  • левая политическая идеология и ценности. Умберто Эко признаётся, что вначале хотел сделать героя «Имени розы» современным священником, выписывающим коммунистическую газету «Манифесте».


Дело получается весьма серьёзным. Формула С. Старчевского: «постмодернизм есть отрицание объективности истины, добра и красоты»требует уточнения. Что же тогда остаётся надёжного в мире — не может же человек в нём ориентироваться безо всякой опоры? Для постмодернистов единственная объективная реальность — текст. Ещё в 1941 г.  Хорхе Луис Борхес создал короткий и странный рассказ «Вавилонская библиотека», начинающийся словами: «Вселенная — некоторые также называют её Библиотекой…». В 1962 г. этот рассказ вышел сразу в двух английских переводах, а затем Умберто Эко развил эту картину в «Имени розы». Кстати, позже его спрашивали: почему вы поместили в свою библиотеку Борхеса (Хорхе из Бургоса, слепой библиотекарь — куда уж прозрачнее намекнуть), и почему он у вас такой плохой? И Эко с явной иронией отвечал: не знаю.

Уже Дж. Беркли, Д. Юм и И. Кант со всей остротой поставили вопрос: мы знаем только наши представления и ощущения, но не можем быть уверены в том, какая реальность их вызывает. Эти идеи легли в основу позитивизма — философии науки Нового времени. Сам Г. В. Плеханов, пытаясь доказать реальность внешнего мира, был вынужден признать, что она не поддаётся строгому доказательству. Тем не менее позитивизм сыграл огромную и важную роль. Он обосновал авторитет научного факта, но в то же время отсёк от науки поспешные обобщения: в эксперименте мы наблюдаем только факты, а не их объяснения, которые могут быть различными и порой неожиданными. Постмодернизм стал следующим шагом в том же направлении.

Итак, вся Вселенная — один колоссальный текст, разделённый на главы, своего рода «Книга Природы» по Галилею. Мы видим этот Текст и его знаки («иероглифы внешнего мира», по Плеханову), и только. Но нам неизвестно, что стоит за этими знаками, на какую реальность они намекают. Вполне возможно, что указывают они только друг на друга. Борхес пишет об этом прямо: все книги в Вавилонской библиотеке написаны только о других книгах. Эко в этом отношении сдержаннее: у него знаки указывают на другие знаки, но в конце этой цепочки должен быть какой-то реальный факт. Именно об этом говорит Вильгельм, рассуждая о единороге: «…истинная наука не должна удовлетворяться идеями, которые только знаки, но обязана заниматься вещами в их собственной единичной подлинности» (Эко 2006: 394, Четвёртого дня ночь после повечерия).

Ж. Бодрийяр объявил весь известный нам мир гипертекстом (по аналогии с Интернетом и его страницами), а его знаки — симулякрами: возможно, они лишь симулируют, будто за ними стоит реальное означаемое. В анализе этих знаков, в разделении всего, что мы способны видеть, на план означающего и план означаемого, постмодернизм продолжает идеи классической структуралистской семиотики, особенно идеи М. М. Бахтина и Тартуской школы Ю. М. Лотмана. (Заметим в скобках: Бахтин и Лотман так же мало ответственны за постмодернизм, как Кирилл и Мефодий — за исписанные заборы).
Но из этого вытекает, во-первых, что ни одно прочтение Текста не может претендовать на единственную и окончательную истинность. В классической науке критерий предпочтения одного суждения другому — критерий истинности. В постмодернизме он должен быть заменён на что-то ещё. Например, на «пользу истории для жизни», по Ницше? Или на «пользу для родного города», по Протагору?
Во-вторых, получается, что все толкования Текста равноправны: мы способны смотреть только в Текст, но не за него. В таком случае с наукой равноправна литература — по крайней мере в социальной сфере (Ролан Барт, От науки к литературе). Более того: мистический, идеологический, догматический тексты — все они в своём праве. Нет нужды говорить, как кстати пришлась такая индульгенция для мистиков, которых и до эпохи постмодернизма всегда хватало.

Ален Сокал (профессор физики из университета Нью-Йорка) и Жан Брикмон (профессор теоретической физики из Лувенского университета в Бельгии) в 1997 г. издали книгу «Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна» [2]. Они приводят целые парады примеров, как разоружает самих же левых такая установка. Как Лакан или Бодрийяр вторгаются в физику, принимая её за такую же сферу словесной игры, что и все прочие, и как они там куролесят. Как под флагом постмодернизма оказываются возможны призывы, например, к «революционной математике» или «феминистской механике», и какой беспомощный, бессвязный бред стоит за этими громкими призывами. И критики постоянно ссылаются на ту же ситуацию, которую Эко положил в основу сюжета «Имени розы»: может ли следователь успешно завершить дело на основе постмодернистской методологии? Не случайно слова «следователь» и «исследователь» однокоренные, не случайно ещё у Сенеки «исследователь тайн природы» звучало как inquisitor rerum naturae. Ведь следователь (будь то Шерлок Холмс или рядовой участковый инспектор) тоже восстанавливает картину преступления по косвенным уликам — и чаще всего успешно, иначе следствие и суд давно бы пришлось упразднить. И он-то никак не может ссылаться на то, что истина может быть неоднозначной. Герой Эко, как мы помним, на этом поприще провалился: аббатство сгорело, искомая рукопись (которую он уже держал в руках) пропала, хотя истинного виновника он всё же обнаружил.

Критикуя классический рационализм, постмодернисты стремятся заменить его наукой нового типа, способной учитывать не только (а может быть, и не столько) факты, но и человеческую субъективность. Они не учли, однако, что это поле уже занято: религией, мистицизмом и даже суевериями [3]. Больше того, на том же поле давно уже подвизается лженаука, которой столько же лет, сколько и самой науке. Именно эти силы и поспешили воспользоваться постмодернистской критикой разума и классической научности. В результате «…постмодернизм стал привлекать все больше некритически мыслящих сторонников, превращаясь, как и на Западе, в моду философствования, метко названной эстетствующим иррационализмом» (Капица 2002: 8; курсив мой — Л. М.). Итогом стала устрашающая картина — торжество иррационализма под вывеской современнейших идей в области философии науки:
«Широкие области гуманитарных наук и литературоведения оказались обращены в то, что мы для простоты будем называть “постмодернизм”. Это интеллектуальное течение характеризуется более или менее развернутым отказом от рационалистической традиции Просвещения, установлением независимых от любой эмпирической проверки теорий, когнитивным и культурологическим релятивизмом, который рассматривает науки как “наррации” [4] или социальные конструкты среди прочих» (Сокал, Брикмон 2002: 18).

Работа самих Ж. Брикмона и А. Сокала началась с розыгрыша: Ален Сокал написал совершенно бредовую статью по несуществующей области физики («теория квантовой гравитации»), начинив её цитатами из столпов постмодернизма («все цитаты, к несчастью, подлинные»), и предложил в авторитетнейший научный журнал «Социальный Текст». Успех этой мистификации превзошёл все ожидания: статья была не просто напечатана, но составила отдельный номер журнала. Затем А. Сокал разоблачил свой розыгрыш, подробно проанализировав, в чём и где именно он нарушает принципы научности и просто здравого смысла. Скандал привёл к полемике, итогом которой и стала книга. Остаётся добавить, что подобные приёмы в современном научном мире не единичны: их задача — либо подталкивание лженауки к саморазоблачению, либо анализ тех сторон психологии научного мира, которые обычно не лежат на поверхности или признаются, в лучшем случае, «отдельными недостатками, не меняющими общую картину». Замысел А. Сокала выделяется лишь своей масштабностью и продуманностью.

Но что же всё-таки остаётся в роли архимедовой точки опоры? Позиция Льва Шестова — «только для не подверженных головокружению»? Умберто Эко ищет выход — и находит его. Остаётся позитивистская по своей сути опора на наблюдаемые факты и внутреннюю логику анализа, без метафизических вопросов. Это и уловил юный Адсон:
«“Значит, если я правильно понимаю, вы можете действовать и знаете, почему вы действуете, но вы не знаете, почему вы знаете, что вы знаете, как вам действовать?”
Должен отметить с нескрываемой гордостью, что Вильгельм глянул на меня одобрительно. “По-видимому, так. В любом случае ты хотя бы поймёшь, до чего я не уверен в любой истине — даже в той, в которую верю”.
Вы больший мистик, чем Убертин!” — пошутил я.
Возможно. Но я, как ты можешь убедиться, изучаю природу. (…)
Тяжёлая у вас жизнь”, — сказал я.
Но я отыскал Гнедка”, — ответил Вильгельм.
Значит, есть в мире система!” — объявил я, ликуя.
Значит, есть немножко системы в этой бедной голове”, — ответил Вильгельм» (Эко 2006: 254, Третьего дня час девятый).


Итак, познание — дело сложное, но не безнадёжное. Профессор Эко, семиотик и медиевист, в качестве фактов имел перед собой тексты. Следует ли понимать их буквально или как-то иначе — не факт, но само-то их существование, притом именно в том виде, в каком они до нас дошли, — несомненный факт, на который можно опираться. И язык, которым они написаны, и сама система, которой они кодируют реальность, — тоже факт. А уж дальше вступают в силу правила семиотики: «Книги пишутся не для того, чтоб в них верили, а для того, чтобы их обдумывали. Имея перед собою книгу, каждый должен стараться понять, не что она высказывает, а что она хочет высказать. Что-что, а это старые толкователи священных текстов понимали очень правильно» (Эко 2006: 393-394).
Но такое знание не очень надёжно. Притязаниям на единственно верное объяснение здесь нет места. Одна из версий знаменитых слов Сократа такова: «Я знаю, что я ничего не знаю, а вы и этого не знаете». К.Р. Поппер ещё в «Нищете историцизма» предлагал выход: писать «историю, которая нас интересует» (Поппер 1993: 171) — то есть с интересующего нас ракурса. Но при этом не обманывать ни читателя, ни себя самих, будто наша «кочка зрения» и есть единственно верная. В принципе, о том же говорит и Умберто Эко — в последнем большом диалоге Вильгельма и Адсона, как бы подытоживающем всю книгу:

«Хорхе боялся второй книги Аристотеля потому, что она, вероятно, учила преображать любую истину, дабы не становиться рабами собственных убеждений. Должно быть, обязанность всякого, кто любит людей, — учить смеяться над истиной, учить смеяться саму истину, так как единственная твёрдая истина — что надо освобождаться от нездоровой страсти к истине» (Эко 2006: 618, Седьмого дня ночь).

Литература

Капица 2002 — Капица С. П. Предисловие к переводу книги «Интеллектуальные уловки» Алана Сокала и Жана Брикмона // Сокал А.,

Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна / Перев. с англ. Анны Костиковой и Дмитрия Кралечкина. Предисловие С.П. Капицы — М.: «Дом интеллектуальной книги», 2002. С. 7–9.


Сокал, Брикмон 2002 {1997} — Сокал А., Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна / Перев. с англ. Анны Костиковой и Дмитрия Кралечкина. Предисловие С.П. Капицы — М.: «Дом интеллектуальной книги», 2002. — 248 с.

Поппер 1993 — Поппер К. Р. Нищета историцизма.: Пер. с англ. – М.: Издательская группа «Прогресс» – VIA, 1993. – 187 с.
Эко 2006 — Эко У. Имя розы / Перев. с итал. Е.А. Костюкович. — СПб.: «Симпозиум», 2006. — 640 с.

_______________________________________________

[1] Записано на конференции в Красичине, 13–15 июня 2002 г.
[2] Сокал А., Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна / Перев. с англ. Анны Костиковой и Дмитрия Кралечкина. Предисловие С.П. Капицы — М.: «Дом интеллектуальной книги», 2002. — 248 с. Впрочем, С. П. Капица, написавший к русскому изданию весьма сочувственное предисловие, в ряде выступлений предпочитает переводить название этой книги буквально: Impostures intellectuelles — «Интеллектуальное жульё». Польский перевод книги вышел под ещё более хлёстким заголовком: Modne bzdury — «Модная чушь».
[3] Мистицизм и суеверие — не одно и то же. Так, человек, верящий в чёрную кошку, неспособен привести даже фантастические обоснования для своей веры. Между тем мистицизм может быть очень развитой философской системой с продуманной аргументацией, а роль мистиков эпохи Возрождения (таких, например, как Парацельс) в становлении современной науки сейчас никем особо не оспаривается.
[4] От латинского narro — рассказываю, сообщаю; narratio — повествование, рассказ. Хотелось бы знать, однако, какими глазами читают это выражение немцы? По-немецки Narr — дурак.

Леонид Мосионжник, доктор истории
Университет «Высшая антропологическая школа», Кишинев